Звонок повторился.
     -  Простите, это  должно  быть,  брат  беспокоится о  вас. Да,  он  уже
встал... Не  знаю, право. Сейчас  спрошу. Вы говорите по-русски, господин...
Чарли Мен, если не ошибаюсь.
     Конечно, конечно! -  неожиданно  для себя  и  очень  громко  воскликнул
Алексей.
     - Говорит, и даже с московским акцентом. Хорошо, я передам трубку.
     Растерявшийся   Кремнев  получил   в  свои  руки  нечто,   напоминавшее
телефонную  трубку старого времени, услышал  привет, сказанный мягким басом,
обещание заехать за ним в  три  часа, уверение в том, что сестра позаботится
обо  всем,  и,  кладя  аппарат,  осознал вполне, вполне  отчетливо,  что его
принимают за кого-то другого, кому имя Чарли Мен.
     Удача  способствовала ему. Первое  же письмо, им взятое, было подписано
Чарли Меном, и в нескольких фразах его излагалось желание  посетить Россию и
ознакомиться с ее инженерными установками в области земледелия.


Глава четвертая,
     ПРОДОЛЖАЮЩАЯ ТРЕТЬЮ И ОТДЕЛЕННАЯ ОТ НЕЕ ТОЛЬКО
     ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ГЛАВЫ НЕ БЫЛИ ОЧЕНЬ ДЛИННЫМИ

     Дверь растворилась, и молодая хозяйка вошла в комнату, неся над головой
поднос с дымящимися чашками утреннего завтрака.
     Алексей был очарован этой утопической  женщиной, ее почти  классической
головой, идеально  посаженной  на крепкой  сильной  шее, широкими плечами  и
полной грудью, поднимавшей с каждым дыханием ворот рубашки.
     Минутное  молчание  первого  знакомства  вскоре   сменилось  оживленным
разговором. Кремнев,  избегая  роли  рассказчика, увлек  разговор  в область
искусства, полагая, что  не затруднит этим девушку, живущую в  комнатах, где
на стенах висят прекрасные куски живописи.
     Молодая девушка, которую звали Параскевой, с жаром юношеского увлечения
повествовала  о своих  любимых мастерах: старом Брейгеле,  Ван Гоге, старике
Рыбникове  и  великолепном  Ладонове.  Пламенная поклонница неореализма, она
искала в искусстве  тайны вещей, чего-то или божеского или дьявольского,  но
превышающего силы человеческие.
     Признавая высшую  ценность всего  сущего, она  требовала  от  художника
конгениальности с творцом вселенной, ценила в картине силу волшебства, искру
прометееву, дающую новую  сущность, и, в  сущности,  была близка  к реализму
старых мастеров Фландрии.
     Из ее  слов Кремнев понял, что после живописи эпохи великой  революции,
ознаменованной футуризмом и  крайним разложением старых  традиций,  наступил
период барокко-футуризма, футуризма укрощенного и сладостного.
     Затем,  как реакция,  как солнечный день после грозы, на  первое  место
выдвинулась  жажда  мастерства; в моду начали  входить болонцы, примитивисты
были как-то  сразу забыты,  а  залы музеев  с картинами Мемлинга, Фра Беато,
Боттичелли и Кранаха почти не  находили себе посетителей. Однако, подчиняясь
кругу времени и  не  опуская  своей высоты, мастерство  постепенно  получило
декоративный  наклон  и   создало  монументальные  полотна  и  фрески  эпохи
варваринского заговора,  бурной  полосой  прошла эпоха натюрморта и  голубой
гаммы, затем властителем мировых помыслов сделались  суздальские фрески  XII
века, и наступило царство реализма с Питером Брейгелем как кумиром.
     Два часа прошли незаметно, и Алексей не знал,  слушать ли ему  глубокий
контральто своей собеседницы или же  рассматривать тяжелые косы, заплетенные
на ее голове.
     Широко открытые внимательные глаза и родинка на шее говорили  ему лучше
всяких доказательств о превосходстве неореализма.


Глава пятая,
     ЧРЕЗВЫЧАЙНО ДЛИННАЯ, НЕОБХОДИМАЯ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ
     КРЕМНЕВА С МОСКВОЙ 1984 ГОДА

     Я   повезу  вас  через  весь  город,  сказал  брат  Параскевы,  Никифор
Алексеевич  Минин,  усаживая  Кремнева в  автомобиль,  - и  вы увидите  нашу
теперешнюю Москву. Автомобиль тронулся.
     Город  казался сплошным парком,  среди  которого  архитектурные  группы
возникали направо и налево, походили на маленькие затерявшиеся городки.
     Иногда  неожиданный  поворот аллеи  открывал глазам  Кремнева очертания
знакомых зданий, в большинстве построенных в XVII и XVIII веках.
     За   густыми  кронами  желтеющих   кленов  мелькнули   купола  Барышей,
расступившиеся  липы  открыли пышные контуры  растреллиевского  здания, куда
Кремнев,  будучи  гимназистом,  ходил   ежедневно.  Словом,  они  ехали   по
утопической Петровке.
     Сколько жителей в вашей Москве? - спросил Кремнев своего спутника.
     - На  этот вопрос не так легко ответить. Если считать территорию города
в объеме территории эпохи великой революции и брать постоянно ночующее здесь
население,  то  теперь оно  достигает уже,  пожалуй, 100000 человек, но  лет
сорок назад, непосредственно после  великого декрета об уничтожении городов,
в ней насчитывалось не  более 30000. Впрочем, в  дневные часы,  если считать
всех  приехавших  и  обитателей  гостиниц, то,  пожалуй,  мы  получим цифру,
превышающую пять миллионов.
     Автомобиль  замедлил ход. Аллея становилась уже; архитектурные  массивы
сдвигались все теснее  и теснее, стали  попадаться улицы  старого городского
типа.  Тысячи  автомобилей и  конных экипажей  в  несколько  рядов  сплошным
потоком стремились к центру города, по широким тротуарам  двигалась сплошная
толпа  пешеходов. Поражало почти  полное  отсутствие  черного цвета;  яркие,
голубые,  красные,  синие, желтые, почти всегда одноцветные мужские куртки и
блузы  смешивались  с женскими очень пестрыми платьями,  напоминавшими собою
нечто вроде  сарафанов с  кринолином, но все же являющими  собою достаточное
разнообразие форм.
     В  толпе  сновали  газетчики, продавщики цветов,  сбитня и  сигар.  Над
головою  толпы и потоком экипажей  сверкали на солнце волнующиеся  полотнища
стягов и тяжей, увешанных флажками.
     Почти  под  самыми  колесами  экипажей шныряли  мальчишки,  продававшие
какие-то листочки и кричавшие благим  матом:  "Решительная!! Ваня-вологжанин
против Тер- Маркельянца! Два жоха и одна ничка!"
     В толпе оживленно спорили и перебрасывались возгласами, повторяя больше
всего слова о плоцке и ничке.
     Кремнев с  изумлением поднял  глаза на своего спутника. Тот улыбнулся и
сказал: