назначено начало генерального дождя, и  через час метеорофоры поднимут целые
вихри.
     Хотя   Кремневу,  услыхав   эту  тираду,  полагалось  бы  удивиться   и
расспрашивать, он этого не сделал, так как всецело был увлечен укутыванием в
шарфы Параскевиной сестры.
     Зато,  когда машина  бесшумно  неслась по  полотну  Ново-Иерусалимского
шоссе  и  по  обе  стороны  его мелькали поля с  тысячами  трудящихся на них
крестьян, спешивших до дождя увезти последние скирды  не убранного еще овса,
он не удержался и спросил своего спутника:
     - За коим  чертом вы затрачиваете на поля такое количество человеческой
работы?   Неужели  ваша  техника,   легко  управляющая   погодой,  бессильна
механизировать  земледельческий  труд  и  освободить рабочие руки  для более
квалифицированных занятий?
     -  Вот  он, американец-то, где  оказался! -  воскликнул Минин.  -  Нет,
уважаемый мистер Чарли,  против закона убывающего плодородия почвы далеко не
пойдешь. Наши урожаи, дающие свыше 500 пудов с десятины,  получаются чуть ли
не  индивидуализацией ухода за  каждым  колосом. Земледелие никогда не  было
столь  ручным,  как  теперь.  И это не  блажь,  а  необходимость  при  нашей
плотности населения. Так-то!
     Он  замолчал  и  усилил  скорость.  Ветер  свистал,  и  шарфы  Катерины
развевались  над  автомобилем. Алексей  смотрел  на  ее  ресницы,  на  губы,
просвечивающие  сквозь   складки  шарфа,  и  она  казалась   ему  бесконечно
знакомой... А ласковая улыбка наполняла радостью и уютом душу.
     Темнело,  и на небе громоздились  тучи,  когда  автомобиль  подъехал  к
домикам, поместившимся на крутосклонах реки Ламы.
     Обширная   семья   Мининых   занимала   несколько  маленьких   домиков,
построенных  в  простых  формах XVI  века  и  обнесенных  тыном, придававшим
усадьбе вид древнего городка. Лай собак и гул голосов встретил подъехавших у
ворот.  Какой-то дюжий  парень схватил  в охапку  Катерину,  две  девочки  и
мальчик набросились на свертки  с припасами из Москвы, девица гимназического
возраста требовала  какого-то  письма, а  седой  старик, оказавшийся  главой
семьи,  Алексеем  Александровичем  Мининым,   взял  своего  тезку  под  свое
покровительство и пошел отводить ему помещение, удивляясь чистоте его речи и
покрою американского  платья,  живо  напомнившего  ему  моды  его  глубокого
детства.
     Минут через десять, умытый  и  причесанный  и чувствующий смущение всем
своим  существом,  Алексей  входил  в  столовую.  За общим столом, усыпанным
цветами,  жарко спорили о чем-то,  и стоило ему показаться на пороге, как он
немедленно был выбран в  судьи как  человек "совершенно беспристрастный". На
его    компетентное   решение   были   представлены   два   плоских   блюда:
однодекорированное  раками  и  черным  виноградом, а  другое  представляющее
композицию  из лимона, красного  винограда  и  граненого бокала с вином. Две
конкурентки, Мег и Наташа, со всей звонкостью своих пятнадцатилетних голосов
требовали решить, чей натюрморт "голландее".
     С  трудом  выйдя  из  затруднения  и  признав  одну  композицию забытым
оригиналом Якова Путера, а другую плагиатом с Вилема Кольфа, Алексей получил
в награду аплодисменты и огромный кусок сливочного торта, изобретенного, как
ему сообщили, самим профессором кулинарии - отсутствующей Параскевой.
     Маленький  Антошка  пытался  узнать  у  американца, правда  ли,  что  в
Гудзоновом  заливе  клюют на  удочку  кашалоты,  но тотчас же был  отправлен
спать. Пожилая дама,  наливая  третий  стакан  чаю, осведомилась, есть ли  у
Алексея дети,  и  недоумевала, как могла  его  жена отпустить  лететь  через
Атлантический  океан. Весьма  опечаленная  уверением Алексея в  отсутствии у
него всяких признаков  супруги, она хотела продолжать свои расспросы дальше,
но чьи-то руки  закрыли его глаза платком,  и он понял, скорее почувствовал,
сзади себя присутствие Катерины.
     -  В  жмурки,  в  жмурки!  - кричала детвора,  увлекая его в залу и ему
пришлось немало побегать, пока Катерина не попалась в его объятия.
     Появившийся  Алексей  Александрович  восстановил  порядок и,  освободив
Кремнева из плена и усадив его около камина, произнес:
     - Сегодня с  дороги  я не хочу затруднять вас деловыми  разговорами. Но
все же скажите, какое  первое впечатление изолированного американца от наших
палестин?
     Кремнев рассыпался в  уверении своего удивления  и восхищения, но звуки
клавесина прервали их беседу. Катерина усадила своего  брата аккомпанировать
и пела романс Александрова на слова Державина:

     Шекснинска стерлядь золотая,
     Каймак и борщ уже стоят;
     В графинах вина, пунш блистая,
     То льдом, то искрами манят!

     Затем   последовал   "Павлин",  дуэт  "Новоселье  молодых",  и  Кремнев
чувствовал, что  поет  она  для него, что  никому не хочет она  отдавать его
внимания.
     За окном густыми потоками лил "генеральный" дождь, назначенный с 9 до 2
ночи. Комната стала еще уютнее, покой семейной тишины  согревался догорающим
камином. Тетя  Василиса гадала Наташе на  картах,  а молодежь строила планы,
как  лучше  показать  американцу  Ярополец и  Белую  Колпь.  Однако  Алексей
Александрович категорически заявил,  что  он абонирует  мистера Чарли на все
утро и что всем пора спать.
     Кремнев  выпросил  у  Мег  почитать  на сон  грядущий  учебник всеобщей
истории  и стал  перебираться  под руководством Катерины  и адским  дождем в
отведенный ему флигель.


Глава восьмая,
     ИСТОРИЧЕСКАЯ

     Катерина, устроив Кремневу постель и положив на стол горсть пряников  и
фиников, посмотрела на него пристально и вдруг спросила:
     - А у вас в Америке все такие, как вы?
     Смущенный Алексей  опешил, а не менее смущенная девица убежала, хлопнув
дверью, и в отпотелых стеклах окна мелькнул огонек ее удаляющегося фонаря.
     Кремнев остался один.
     Он  долго  не  мог  прийти в  себя  от впечатлений  чудовищного  дня, в
котором,   однако,   все  виденные   чудеса   подавлялись  чарующим  образом
Параскевиной сестры.
     Очнувшись, Кремнев разделся и раскрыл исторический учебник.
     Вначале  он  ничего  не  мог  понять:  пространно   излагалась  история