1


     Говорили, что на набережной появилось  новое  лицо:  дама  с  собачкой.
Дмитрий Дмитрич Гуров, проживший в Ялте уже две недели и привыкший тут, тоже
стал интересоваться новыми лицами. Сидя в павильоне у Верне, он  видел,  как
по набережной прошла молодая дама, невысокого роста блондинка, в берете;  за
нею бежал белый шпиц.
     И потом он встречал ее в городском саду и на сквере, по нескольку раз в
день.
     Она гуляла одна, все в том же берете, с белым шпицем;  никто  не  знал,
кто она, и называли ее просто так: дама с собачкой.
     "Если она здесь без мужа и без знакомых", - соображал Гуров, - то  было
бы не лишнее познакомиться с ней".
     Ему не было еще сорока, но у него была уже дочь двенадцати  лет  и  два
сына гимназиста. Его женили рано, когда он был еще студентом второго  курса,
и теперь жена казалась в полтора раза старше его. Это была женщина  высокая,
с темными бровями, прямая, важная, солидная и, как она сама  себя  называла,
мыслящая. Она много читала, не  писала  в  письмах  "ъ",  называла  мужа  не
Дмитрием, а Димитрием, а он втайне считал ее  недалекой,  узкой,  неизящной,
боялся ее и не любил бывать дома. Изменять ей он начал  уже  давно,  изменял
часто и, вероятно, поэтому о женщинах отзывался почти всегда дурно, и  когда
в его присутствии говорили о них, то он называл их так:
     - Низшая раса!
     Ему казалось, что он достаточно научен горьким опытом,  чтобы  называть
их как угодно, но все же без "низшей расы" он не мог бы прожить и двух дней.
В обществе мужчин ему было скучно, не по себе, с ними он был  неразговорчив,
холоден, но когда находился среди женщин,  то  чувствовал  себя  свободно  и
знал, о чем говорить с ними и как держать себя; и даже молчать  с  ними  ему
было легко. В его наружности, в характере, во всей его  натуре  было  что-то
привлекательное, неуловимое, что располагало к нему женщин,  манило  их;  он
знал об этом, и самого его тоже какая-то сила влекла к ним.
     Опыт многократный, в самом деле горький опыт,  научил  его  давно,  что
всякое  сближение,  которое  вначале  так  приятно  разнообразит   жизнь   и
представляется милым и легким приключением, у порядочных людей,  особенно  у
москвичей, тяжелых на подъем, нерешительных,  неизбежно  вырастает  в  целую
задачу,  сложную  чрезвычайно,  и  положение  в  конце   концов   становится
тягостным. Но при всякой новой встрече  с  интересною  женщиной,  этот  опыт
как-то ускользал из памяти, и хотелось жить, и все  казалось  так  просто  и
забавно.
     И вот однажды, под вечер, он обедал в саду, а дама в  берете  подходила
не спеша,  чтобы  занять  соседний  стол.  Ее  выражение,  походка,  платье,
прическа говорили ему, что она из порядочного общества, замужем,  в  Ялте  в
первый раз и одна, что ей скучно здесь... В рассказах  о  нечистоте  местных
нравов много  неправды,  он  презирал  их  и  знал,  что  такие  рассказы  в
большинстве сочиняются людьми, которые сами бы охотно грешили, если б умели;
но когда дама села за соседний стол в трех шагах от  него,  ему  вспомнились
эти рассказы о легких победах, о поездках в горы, и соблазнительная мысль  о
скорой, мимолетной связи, о романе с неизвестною женщиной, которой не знаешь
по имени и фамилии, вдруг овладела им. Он ласково поманил к  себе  шпица  и,
когда  тот  подошел,  погрозил  ему  пальцем.  Шпиц  заворчал.  Гуров  опять
погрозил.
     Дама взглянула на него и тотчас же опустила глаза.
     - Он не кусается, - сказала она и покраснела.
     - Можно дать ему кость? - и когда она утвердительно кивнула головой, он
спросил приветливо: - Вы давно изволили приехать в Ялту?
     - Дней пять.
     - А я уже дотягиваю здесь вторую неделю.
     Помолчали немного.
     - Время идет быстро, а между тем здесь такая скука! - сказала  она,  не
глядя на него.
     - Это только принято говорить, что здесь скучно. Обыватель живет у себя
где-нибудь в Белеве или Жиздре - и ему  не  скучно,  а  приедет  сюда:  "Ах,
скучно! ах, пыль!" Подумаешь, что он из Гренады приехал.
     Она засмеялась. Потом оба продолжали есть  молча,  как  незнакомые;  но
после обеда  пошли  рядом  -  и  начался  шутливый,  легкий  разговор  людей
свободных, довольных, которым все равно, куда бы ни идти, о чем ни говорить.
Они гуляли и говорили о том, как странно освещено море; вода была сиреневого
цвета, такого мягкого и теплого, и  по  ней  от  луны  шла  золотая  полоса.
Говорили о том, как  душно  после  жаркого  дня.  Гуров  рассказал,  что  он
москвич, по образованию филолог, но служит в банке; готовился когда-то  петь
в частной опере, но бросил, имеет в Москве два дома... А от  нее  он  узнал,
что она выросла в Петербурге, но вышла замуж в С., где живет уже  два  года,
что пробудет она в Ялте еще с месяц и за ней, быть может,  приедет  ее  муж,
которому тоже хочется отдохнуть. Она никак не могла объяснить, где служит ее
муж, - в губернском правлении или в губернской  земской  управе,  и  это  ей
самой было смешно. И узнал еще Гуров, что ее зовут Анной Сергеевной.
     Потом у себя в номере он думал о ней, о том, что завтра она,  наверное,
встретится с ним. Так должно быть. Ложась спать, он вспомнил,  что  она  еще
так недавно была  институткой,  училась  все  равно  как  теперь  его  дочь,
вспомнил, сколько еще несмелости, угловатости было в ее смехе, в разговоре с
незнакомым, - должно быть, это первый раз в жизни она  была  одна,  в  такой
обстановке, когда за ней ходят и на нее смотрят, и говорят с  ней  только  с
одною тайною целью, о которой она не может не догадываться. Вспомнил  он  ее
тонкую, слабую шею, красивые серые глаза.
     "Что-то в ней есть жалкое все-таки", - подумал он и стал засыпать.


2


     Прошла неделя после знакомства. Был праздничный день. В  комнатах  было
душно, а на улицах вихрем носилась пыль, срывало шляпы. Весь  день  хотелось
пить, и Гуров часто заходил в павильон и предлагал Анне Сергеевне то воды  с
сиропом, то мороженого. Некуда было деваться.
     Вечером, когда немного утихло, они пошли на мол, чтобы посмотреть,  как