уныние, особенно когда разыгрывался его геморрой,  называл  свою  жизнь  une
existence manquee, переставал верить,  разумеется  про  себя,  даже  в  свои
парламентские способности, называя себя парлером, фразером, и хотя все  это,
конечно, приносило ему много чести, но отнюдь не мешало через полчаса  опять
подымать свою голову и тем упорнее,  тем  заносчивее  ободряться  и  уверять
себя, что он еще успеет проявиться и будет не  только  сановником,  но  даже
государственным мужем, которого долго будет помнить Россия. Из этого  видно,
что Иван Ильич хватал высоко, хотя и глубоко, даже с некоторым страхом, таил
про себя свои неопределенные мечты и надежды. Одним словом, человек  он  был
добрый и даже поэт в душе. В последние годы болезненные минуты разочарованья
стали было чаще посещать его. Он  сделался  как-то  особенно  раздражителен,
мнителен и всякое возражение готов был считать за  обиду.  Но  обновляющаяся
Россия подала ему вдруг  большие  надежды.  Генеральство  их  довершило.  Он
воспрянул; он поднял голову. Он вдруг начал говорить красноречиво  и  много,
говорить на самые новые темы, которые чрезвычайно быстро и неожиданно усвоил
себе до ярости.
     Он искал случая говорить, ездил по городу  и  во  многих  местах  успел
прослыть отчаянным либералом, что очень ему льстило. В этот же вечер,  выпив
бокала четыре, он особенно разгулялся. Ему захотелось  переубедить  во  всем
Степана Никифоровича, которого он перед этим давно не видал  и  которого  до
сих пор всегда уважал и даже слушался. Он почему-то считал его ретроградом и
напал на него с необыкновенным жаром. Степан Никифорович почти не  возражал,
а только лукаво слушал, хотя тема интересовала его. Иван Ильич горячился и в
жару воображаемого спора чаще, чем бы следовало, пробовал из своего бокала.
     Тогда Степан Никифорович брал бутылку и тотчас же добавлял  его  бокал,
что, неизвестно почему, начало вдруг обижать  Иван  Ильича,  тем  более  что
Семен Иваныч Шипуленко, которого он особенно презирал и,  сверх  того,  даже
боялся за цинизм и за злость его, тут же сбоку прековарно молчал и чаще, чем
бы следовало, улыбался. "Они,  кажется,  принимают  меня  за  мальчишку",  -
мелькнуло в голове Ивана Ильича.
     - Нет-с, пора, давно уж пора было, - продолжал он с азартом. -  Слишком
опоздали-с,  и,  на  мой  взгляд,  гуманность  первое  дело,  гуманность   с
подчиненными, памятуя, что и они  человеки.  Гуманность  все  спасет  и  все
вывезет...
     - Хи-хи-хи-хи! - послышалось со стороны Семена Ивановича.
     - Да что же, однако ж, вы нас так распекаете, - возразил наконец Степан
Никифорович, любезно улыбаясь. - Признаюсь, Иван Ильич, до сих пор  не  могу
взять в толк, что вы изволили  объяснять.  Вы  выставляете  гуманность.  Это
значит человеколюбие, что ли?
     - Да, пожалуй, хоть и человеколюбие. Я...
     - Позвольте-с. Сколько могу судить, дело не в одном этом. Человеколюбие
всегда следовало. Реформа  же  этим  не  ограничивается.  Поднялись  вопросы
крестьянские, судебные, хозяйственные, откупные, нравственные  и...  и...  и
без конца их, этих вопросов, и все вместе, все разом может породить большие,
так сказать, колебанья. Вот мы про что опасались, а не об  одной  гуманности
...
     - Да-с, дело поглубже-с, - заметил Семен Иванович.
     - Очень понимаю-с, и позвольте вам  заметить,  Семен  Иванович,  что  я
отнюдь не соглашусь отстать от вас в глубине понимания вещей, - язвительно и
чересчур резко заметил Иван Ильич, - но, однако ж, все-таки возьму  на  себя
смелость заметить и вам, Степан Никифорович,  что  вы  тоже  меня  вовсе  не
поняли.
     - Не понял.
     - А между тем я именно держусь и везде провожу идею, что гуманность,  и
именно гуманность с подчиненными, от  чиновника  до  писаря,  от  писаря  до
дворового  слуги,  от  слуги  до  мужика,  -  гуманность,  говорю  я,  может
послужить, так сказать, краеугольным камнем предстоящих реформ  и  вообще  к
обновлению  вещей.  Почему?   Потому.   Возьмите   силлогизм:   я   гуманен,
следовательно, меня любят. Меня любят, стало быть, чувствуют доверенность.
     Чувствуют  доверенность,  стало  быть,  веруют;  веруют,  стало   быть,
любят... то есть нет, я хочу сказать, если  веруют,  то  будут  верить  и  в
реформу, поймут, так  сказать,  самую  суть  дела,  так  сказать,  обнимутся
нравственно и решат все дело дружески, основательно. Чего вы смеетесь, Семен
Иванович? Непонятно?
     Степан Никифорович молча поднял брови; он удивлялся.
     - Мне кажется, я немного лишнее выпил, - заметил ядовито Семен  Иваныч,
- а потому и туг на соображение. Некоторое затмение в уме-с.
     Ивана Ильича передернуло.
     -  Не  выдержим,  -  произнес  вдруг  Степан  Никифорыч  после  легкого
раздумья.
     - То есть  как  это  не  выдержим?  -  спросил  Иван  Ильич,  удивляясь
внезапному и отрывочному замечанию Степана Никифоровича.
     -  Так,  не  выдержим.  -  Степан  Никифорович,  очевидно,   не   хотел
распространяться далее.
     - Это вы уж не насчет ли нового вина и новых мехов?  -  не  без  иронии
возразил Иван Ильич. - Ну, нет-с; за себято уж я отвечаю.
     В эту минуту часы пробили половину двенадцатого.
     - Сидят-сидят да и едут, - сказал Семен Иваныч, приготовляясь встать  с
места. Но Иван Ильич предупредил его, тотчас встал  из-за  стола  и  взял  с
камина свою соболью шапку. Он смотрел как обиженный.
     - Так как же, Семен Иваныч, подумаете?  -  сказал  Степан  Никифорович,
провожая гостей.
     - Насчет квартирки-то-с? Подумаю, подумаю-с.
     - А что надумаете, так уведомьте поскорее.
     - Все о делах?  -  любезно  заметил  господин  Пралинский  с  некоторым
заискиванием и поигрывая своей шапкой. Ему показалось,  что  его  как  будто
забывают.
     Степан  Никифорович  поднял  брови  и  молчал  в  знак  того,  что   не
задерживает гостей. Семен Иваныч торопливо откланялся.
     "А... ну...  после  этого  как  хотите...  коли  не  понимаете  простой
любезности",  -  решил  про  себя  господин  Пралинский  и  как-то  особенно
независимо протянул руку Степану Никифоровичу.
     В передней Иван Ильич закутался в свою легкую  дорогую  шубу,  стараясь
для чего-то не замечать истасканного  енота  Семена  Иваныча,  и  оба  стали
сходить с лестницы.
     - Наш старик как будто обиделся, - сказал Иван Ильич молчавшему  Семену
Иванычу.
     - Нет, отчего же? - отвечал тот спокойно и холодно.
     "Холоп!" - подумал про себя Иван Ильич.
     Сошли на крыльцо, Семену Иванычу подали его  сани  с  серым  неказистым