жеребчиком.
     - Кой черт! Куда же Трифон девал мою карету! - вскричал Иван Ильич,  не
видя своего экипажа.
     Туда-сюда - кареты не было. Человек Степана Никифоровича не имел об ней
понятия. Обратились к Варламу, кучеру Семена Иваныча, и  получили  в  ответ,
что все стоял тут, и карета тут же была, а теперь вот и нет.
     - Скверный анекдот! - произнес господин Шипуленко, - хотите, довезу?
     - Подлец народ! - с бешенством закричал господин Пралинский. - Просился
у меня, каналья, на свадьбу, тут же на Петербургской,  какая-то  кума  замуж
идет, черт ее дери. Я настрого запретил  ему  отлучаться.  И  вот  бьюсь  об
заклад, что он туда уехал!
     - Он действительно, - заметил Варлам, - поехал туда-с; да обещал в одну
минуту обернуться, к самому то есть времени быть.
     - Ну так! Я как будто предчувствовал! Уж я ж его!
     - А вы лучше посеките его хорошенько раза два в части, вот он  и  будет
исполнять приказанья, - сказал Семен Иваныч, уже закрываясь полостью.
     - Пожалуйста, не беспокойтесь, Семен Иваныч!
     - Так не хотите, довезу.
     - Счастливый путь, merci.
     Семен Иваныч уехал, а Иван Ильич пошел пешком  по  деревянным  мосткам,
чувствуя себя в довольно сильном раздражении.

      ------------------------------------------------------------------------

     "Нет уж, я ж тебя теперь,  мошенник!  Нарочно  пешком  пойду,  чтоб  ты
чувствовал, чтоб ты испугался! Воротится и узнает, что барин пешком пошел...
мерзавец!"
     Иван Ильич никогда еще так не ругался, но уж очень он был  разбешен,  и
вдобавок в голове шумело. Он был человек  непьющий,  и  потому  какие-нибудь
пять-шесть бокалов скоро подействовали. Но ночь  была  восхитительная.  Было
морозно, но необыкновенно тихо и безветренно. Небо было ясное, звездное.
     Полный месяц обливал землю матовым серебряным блеском. Было так хорошо,
что Иван Ильич, пройдя шагов  пятьдесят,  почти  забыл  о  беде  своей.  Ему
становилось как-то особенно приятно. К тому  же  люди  под  хмельком  быстро
меняют впечатления. Ему даже начали нравиться невзрачные  деревянные  домики
пустынной улицы.
     "А ведь и славно, что я пешком пошел, - думал он про себя, - и  Трифону
урок, да и мне удовольствие. Право, надо  чаще  ходить  пешком.  Что  ж?  На
Большом проспекте я тотчас найду извозчика.  Славная  ночь!  Какие  тут  все
домишки. Должно быть, мелкота живет, чиновники... купцы, может быть...  этот
Степан Никифорович ! и какие все  они  ретрограды,  старые  колпаки!  Именно
колпаки, c'est le mot. Впрочем,  он  умный  человек;  есть  этот  bon  sens,
трезвое,  практическое  понимание  вещей.  Но  зато  старики,  старики!  Нет
этого... как бишь его! Ну да чего-то нет... Не выдержим ! Что он этим  хотел
сказать? Даже задумался, когда говорил. Он, впрочем, меня совсем не понял.
     А и как бы не понять? Труднее не понять, чем понять. Главное то, что  я
убежден, душою убежден.  Гуманность...  человеколюбие.  Возвратить  человека
самому себе... возродить его собственное достоинство и  тогда...  с  готовым
матерьялом приступайте к делу. Кажется, ясно! Да-с! Уж это  позвольте,  ваше
превосходительство, возьмите силлогизм: мы встречаем,  например,  чиновника,
чиновника бедного, забитого. "Ну...  кто  ты?"  Ответ:  "Чиновник".  Хорошо,
чиновник; далее: "Какой ты чиновник?" Ответ: такой-то, дескать,  и  такой-то
чиновник. "Служишь?" - "Служу!" - "Хочешь быть счастлив? " - Хочу".  -  "Что
надобно для счастья?" То-то и то-то. "Почему?" Потому... И вот человек  меня
понимает с двух слов: человек мой, уловлен, так сказать, сетями, и я делаю с
ним все, что хочу, то есть для его же блага.  Скверный  человек  этот  Семен
Иваныч! И какая у него скверная рожа... Высеки в части,  -  это  он  нарочно
сказал. - Нет, врешь, сам секи, а я сечь не буду; я  Трифона  словом  дойму,
попреком дойму, вот он и  будет  чувствовать.  Насчет  розог,  гм...  вопрос
нерешенный, гм... А не заехать ли к Эмеранс. Фу ты, черт, проклятые  мостки!
- вскрикнул он, вдруг оступившись. - И это столица! Просвещение! Можно  ногу
сломать. Гм. Ненавижу я этого Семена Иваныча; препротивная рожа. Это он надо
мной давеча хихикал, когда я сказал: обнимутся нравственно. Ну и  обнимутся,
а тебе что за дело? Уж тебя-то не обниму; скорей мужика... Мужик встретится,
и с мужиком поговорю. Впрочем, я был пьян и, может быть, не так выражался. Я
и теперь, может быть, не так выражаюсь... Гм. Никогда не буду пить. С вечеру
наболтаешь, а назавтра раскаиваешься. Что ж, я ведь, не  шатаясь,  иду...  А
впрочем, все они мошенники!"

     Так рассуждал Иван Ильич, отрывочно и бессвязно,  продолжая  шагать  по
тротуару. На него подействовал свежий воздух и, так сказать, раскачал его.
     Минут через пять он бы успокоился и захотел спать. Но  вдруг,  почти  в
двух шагах от Большого проспекта, ему послышалась музыка. Он  огляделся.  На
другой стороне улицы в очень ветхом одноэтажном, но длинном деревянном  доме
задавался пир горой, гудели скрипки, скрипел контрбас и визгливо  заливалась
флейта на очень веселый кадрильный мотив. Под окнами стояла публика,  больше
женщины в ватных салопах и в платках на голове; они  напрягали  все  усилия,
чтобы разглядеть что-нибудь сквозь щели ставен. Видно, весело было.  Гул  от
топота танцующих достигал другой стороны улицы. Иван Ильич невдалеке от себя
заметил городового и подошел к нему.
     - Чей это, братец, дом? - спросил он, немного распахивая  свою  дорогую
шубу, ровно настолько, чтобы городовой мог заметить  значительный  орден  на
шее.
     -  Чиновника  Пселдонимова,  легистратора,  -  отвечал,   выпрямившись,
городовой, мигом успевший разглядеть отличие.
     - Пселдонимова? Ба! Пселдонимова!.. Что ж он? женится?
     -  Женится,  ваше  высокородие,  на   титулярного   советника   дочери.
Млекопитаев, титулярный советник... в управе служил. Этот  дом  за  невестой
ихней идет-с.
     - Так что теперь уж это Пселдонимова, а не Млекопитаева дом?
     -  Пселдонимова,  ваше  высокородие.   Млекопитаева   был,   а   теперь
Пселдонимова.
     - Гм. Я потому тебя, братец, спрашиваю, что я начальник его. Я  генерал
над тем самым местом, где Пселдонимов служит.
     -  Точно  так,   ваше   превосходительство.   -   Городовой   вытянулся
окончательно, а Иван Ильич как будто задумался. Он стоял и соображал...
     Да, действительно Пселдонимов  был  из  его  ведомства,  из  самой  его
канцелярии; он припоминал это. Это был маленький чиновник, рублях на  десяти
в месяц жалованья. Так как господин Пралинский принял  свою  канцелярию  еще
очень недавно, то мог и не помнить слишком подробно всех своих  подчиненных,