но Пселдонимова он помнил, именно по случаю его фамилии. Она бросилась ему в
глаза с первого разу, так что он  тогда  же  полюбопытствовал  взглянуть  на
обладателя такой фамилии  повнимательнее.  Он  припомнил  теперь  еще  очень
молодого человека, с длинным горбатым носом, с  белобрысыми  и  клочковатыми
волосами, худосочного и худо выкормленного, в  невозможном  вицмундире  и  в
невозможных даже до неприличия невыразимых. Он помнил, как у него  тогда  же
мелькнула мысль: не определить ли бедняку рублей  десяток  к  празднику  для
поправки? Но так как лицо этого  бедняка  было  слишком  постное,  а  взгляд
крайне несимпатичный, даже возбуждающий отвращение,  то  добрая  мысль  сама
собой как-то испарилась, так что Пселдонимов  и  остался  без  награды.  Тем
сильнее изумил его этот же самый Пселдонимов не более как неделю назад своей
просьбой жениться. Иван  Ильич  помнил,  что  ему  как-то  не  было  времени
заняться этим делом подробнее, так что дело о свадьбе  решено  было  слегка,
наскоро. Но все-таки он  с  точностию  припоминал,  что  за  невестой  своей
Пселдонимов берет деревянный дом и четыреста рублей  чистыми  деньгами;  это
обстоятельство тогда же его удивило; он помнил, что даже слегка сострил  над
столкновением фамилий Пселдонимова и Млекопитаевой. Он ясно  припоминал  все
это.
     Припоминал он и все более и более  раздумывался.  Известно,  что  целые
рассуждения проходят иногда в  наших  головах  мгновенно,  в  виде  каких-то
ощущений, без перевода на человеческий язык, тем более на  литературный.  Но
мы постараемся  перевесть  все  эти  ощущения  героя  нашего  и  представить
читателю хотя бы только сущность этих ощущений, так сказать то, что  было  в
них самое необходимое и правдоподобное. Потому что ведь многие  из  ощущений
наших,   в   переводе   на   обыкновенный   язык,    покажутся    совершенно
неправдоподобными. Вот почему они никогда и на свет не являются, а у всякого
есть. Разумеется, ощущения и мысли Ивана Ильича были немного  бессвязны.  Но
ведь вы знаете причину.
     "Что же! - мелькало в его голове, - вот  мы  все  говорим,  говорим,  а
коснется до дела, и только шиш выходит.  Вот  пример,  хоть  бы  этот  самый
Пселдонимов: он приехал давеча  от  венца  в  волнении,  в  надежде,  ожидая
вкусить... Это один из блаженнейших дней его жизни... Теперь  он  возится  с
гостями, задает пир - скромный, бедный, но веселый, радостный,  искренний...
Что ж, если б он узнал, что в эту самую минуту  я,  я,  его  начальник,  его
главный начальник, тут же стою у его дома и слушаю его музыку ! А и в  самом
деле, что бы с ним было? Нет, что бы с ним было, если б я  теперь  же  вдруг
взял и вошел? гм... Разумеется,  сначала  он  испугался  бы,  онемел  бы  от
замешательства. Я помешал бы ему, я расстроил бы, может быть, все... Да, так
и было бы, если б вошел всякий другой генерал, но не я... В том-то  и  дело,
что всякий, да только не я.
     Да, Степан Никифорович! Вот вы не понимали меня давеча,  а  вот  вам  и
готовый пример.
     Да-с. Мы все кричим о гуманности, но героизма, подвига мы сделать не  в
состоянии.
     Какого героизма? Такого. Рассудите-ка: при теперешних  отношениях  всех
членов общества мне,  мне  войти  в  первом  часу  ночи  на  свадьбу  своего
подчиненного, регистратора, на десяти рублях, да  ведь  это  замешательство,
это - коловращенье идей, последний  день  Помпеи,  сумбур!  Этого  никто  не
поймет. Степан Никифорович  умрет  -  не  поймет.  Ведь  сказал  же  он:  не
выдержим. Да, но это  вы,  люди  старые,  люди  паралича  и  косности,  а  я
выдер-жу! Я обращу  последний  день  Помпеи  в  сладчайший  день  для  моего
подчиненного, и поступок дикий - в  нормальный,  патриархальный,  высокий  и
нравственный. Как? Так. Извольте прислушать...
     Ну... вот я, положим, вхожу: - они изумляются, прерывают танцы, смотрят
дико, пятятся. Так-с, но тут-то я и выказываюсь: я прямо иду  к  испуганному
Пселдонимову и с самой ласковой улыбкой, так-таки  в  самых  простых  словах
говорю:  "Так  и  так,  дескать,  был  у  его   превосходительства   Степана
Никифоровича. Полагаю, знаешь, здесь, по соседству..."  Ну,  тут  слегка,  в
смешном этак виде, рассказываю приключение с Трифоном. От Трифона перехожу к
тому, как пошел пешком... "Ну - слышу музыку, любопытствую  у  городового  и
узнаю, брат, что ты женишься. Дай, думаю, зайду  к  подчиненному,  посмотрю,
как мои чиновники веселятся и... женятся. Ведь  не  прогонишь  же  ты  меня,
полагаю!" Прогонишь! Каково словечко для подчиненного.  Какой  уж  тут  черт
прогонишь! Я думаю, он с ума сойдет, со  всех  ног  кинется  меня  в  кресло
сажать, задрожит от восхищенья, не сообразится даже на первый раз!..
     Ну, что может быть проще, изящнее такого поступка! Зачем я  вошел?  Это
другой вопрос! Это уже, так сказать, нравственная сторона дела. Вот тут-то и
сок!
     Гм... Об чем, бишь, я думал? Да!
     Ну уж, конечно, они меня посадят с самым  важным  гостем,  какой-нибудь
там титулярный али родственник, отставной штабс-капитан с красным носом...
     Славно этих оригиналов Гоголь описывал. Ну  знакомлюсь,  разумеется,  с
молодой, хвалю ее, ободряю  гостей.  Прошу  их  не  стесняться,  веселиться,
продолжать танцы, острю, смеюсь, одним словом - я любезен и  мил.  Я  всегда
любезен и мил, когда доволен собой... Гм... то-то и есть,  что  я  все  еще,
кажется, немного того... то есть не пьян, а так...
     ... Разумеется, я, как джентльмен, на равной с ними ноге  и  отнюдь  не
требую каких-нибудь особенных знаков...  Но  нравственно,  нравственно  дело
другое:  они  поймут  и  оценят...  Мой  поступок  воскресит   в   них   все
благородство... Ну и сижу полчаса... Даже час. Уйду, разумеется, перед самым
ужином, а уж они-то захлопочут, напекут, нажарят, в пояс кланяться будут, но
я только выпью бокал, поздравлю, а от ужина  откажусь.  Скажу:  дела.  И  уж
только что я произнесу "дела" , у всех тотчас же станут почтительно  строгие
лица. Этим я деликатно напомню, что они и я - это разница-с. Земля и небо. Я
не то чтобы хотел это внушать, но надо  же...  даже  в  нравственном  смысле
необходимо, что уж там ни  говори.  Впрочем,  я  тотчас  же  улыбнусь,  даже
посмеюсь, пожалуй, и мигом все ободрятся... Пошучу еще раз с молодой;  гм...
даже вот что: намекну, что приду опять ровнешенько через  девять  месяцев  в
качестве кума, хе-хе! А она, верно, родит к тому времени. Ведь они плодятся,
как кролики.
     Ну и все захохочут, молодая покраснеет; я с чувством поцелую ее в  лоб,
даже благословлю ее и... и назавтра в канцелярии мой подвиг уже известен.
     Назавтра я опять строг, назавтра я опять взыскателен, даже неумолим, но
все они уже знают, кто я такой. Душу мою знают, суть мою  знают:  "Он  строг
как начальник, но как человек -  он  ангел!"  И  вот  я  победил;  я  уловил
каким-нибудь одним маленьким поступком, которого вам и в голову  не  придет;
они уж мои; я отец, они  дети...  Ну-тка,  ваше  превосходительство,  Степан
Никифорович, подите-ка сделайте эдак...
     ...Да знаете ли вы, понимаете ли, что  Пселдонимов  будет  детям  своим
поминать, как сам генерал пировал и даже пил на его  свадьбе!  Да  ведь  эти