дети будут своим детям, а те своим  внукам  рассказывать,  как  священнейший
анекдот, что сановник, государственный муж (а я всем  этим  к  тому  времени
буду) удостоил их... и т. д. и  т.  д.  Да  ведь  я  униженного  нравственно
подыму, я самому  себе  его  возвращу...  Ведь  он  десять  рублей  в  месяц
жалованья получает!.. Да ведь повтори  я  это  раз  пять,  али  десять,  али
что-нибудь в этом же роде, так повсеместную популярность приобрету... У всех
в сердцах буду запечатлен, и ведь черт один знает, что из этого потом  может
выйти, из популярности-то!.."
     Так или почти так рассуждал Иван Ильич (господа, мало  ли  что  человек
говорит иногда про себя, да еще несколько в эксцентрическом состоянии).  Все
эти рассуждения промелькнули в  его  голове  в  какие-нибудь  полминуты,  и,
конечно,  он,  может,  и  ограничился  бы  этими  мечтаньицами  и,  мысленно
пристыдив Степана Никифоровича, преспокойно отправился бы домой и лег спать.
И славно бы сделал! Но вся беда в том, что минута была эксцентрическая.
     Как нарочно, вдруг, в это самое мгновение в настроенном воображении его
нарисовались самодовольные лица Степана Никифоровича и Семена Ивановича.
     - Не выдержим! - повторил Степан Никифорович, свысока улыбаясь.
     - Хи-хи-хи!  -  вторил  ему  Семен  Иванович  своей  самой  прескверной
улыбкой.
     - А вот и посмотрим, как не выдержим! - решительно сказал Иван Ильич, и
даже жар бросился ему в лицо. Он сошел с мостков  и  твердыми  шагами  прямо
направился через улицу в дом своего подчиненного, регистратора Пселдонимова.

     -----------------------------------------------------------------------

     Звезда увлекала его. Он бодро вошел в отпертую калитку и  с  презрением
оттолкнул ногой маленькую, лохматую и  осипшую  шавку,  которая,  более  для
приличия, чем для дела, бросилась  к  нему  с  хриплым  лаем  под  ноги.  По
деревянной настилке дошел он до крытого крылечка,  будочкой  выходившего  на
двор, и по трем ветхим деревянным ступенькам поднялся в крошечные сени.  Тут
хоть и горел где-то в углу сальный огарок или что-то вроде плошки, но это не
помешало Ивану Ильичу, так, как есть,  в  калошах,  попасть  левой  ногой  в
галантир, выставленный для остужения. Иван Ильич  нагнулся  и,  посмотрев  с
любопытством, увидел, что тут стоят еще два блюда с  каким-то  заливным,  да
еще  две  формы,  очевидно,  с  бламанже.  Раздавленный  галантир  его  было
сконфузил, и на одно самое маленькое мгновение у него промелькнула мысль: не
улизнуть ли сейчас же? Но он почел это слишком низким. Рассудив,  что  никто
не видал и на него уж никак не подумают, он  поскорее  обтер  калошу,  чтобы
скрыть все следы, нащупал обитую войлоком дверь, растворил ее и  очутился  в
премаленькой передней. Одна половина ее была  буквально  завалена  шинелями,
бекешами, салопами, капорами, шарфами и  калошами.  В  другой  расположились
музыканты: две скрипки, флейта и контрбас, всего  четыре  человека,  взятые,
разумеется, с улицы. Они сидели за некрашеным деревянным столиком, при одной
сальной свечке, и во всю ивановскую допиливали последнюю фигуру кадрили.  Из
отпертой двери в залу можно было разглядеть танцующих, в пыли, в табаке и  в
чаду. Было как-то бешено весело. Слышался хохот, крики  и  дамские  взвизги.
Кавалеры топали, как эскадрон лошадей.  Над  всем  содомом  звучала  команда
распорядителя   танцев,   вероятно,   чрезвычайно    развязного    и    даже
расстегнувшегося человека: "Кавалеры вперед, шен де дам, балансе!" и  проч.,
и проч. Иван Ильич в некотором волнении сбросил с себя шубу  и  калоши  и  с
шапкой в руке вошел в комнату. Впрочем, он уж и не рассуждал...

     В первую минуту его  никто  не  заметил:  все  доплясывали  кончавшийся
танец.
     Иван Ильич стоял как оглушенный и ничего подробно не мог  разглядеть  в
этой каше.  Мелькали  дамские  платья,  кавалеры  с  папиросами  в  зубах...
Мелькнул светло-голубой шарф какой-то дамы, задевший его по носу. За  ней  в
бешеном  восторге  промчался  медицинский  студент  с  разметанными   вихрем
волосами и сильно толкнул его по дороге. Мелькнул еще перед ним, длинный как
верста, офицер какой-то  команды.  Кто-то  неестественно  визгливым  голосом
прокричал, пролетая и притопывая вместе с другими: "Э-э-эх,  Пселдонимушка!"
Под ногами Ивана Ильича было что-то липкое: очевидно, пол навощили воском. В
комнате, впрочем не очень малой, было человек до тридцати гостей.
     Но через минуту кадриль кончилась, и почти тотчас же  произошло  то  же
самое, что представлялось Ивану Ильичу, когда он еще мечтал на  мостках.  По
гостям и танцующим, еще не успевшим отдышаться и обтереть с лица пот, прошел
какой-то гул, какой-то необыкновенный шепот.  Все  глаза,  все  лица  начали
быстро оборачиваться к вошедшему гостю. Затем все тотчас же стали  понемногу
отступать и пятиться. Незамечавших дергали за платье  и  образумливали.  Они
оглядывались и тотчас же пятились вместе с прочими. Иван Ильич все еще стоял
в дверях, не двигаясь ни шагу вперед, а между ним  и  гостями  все  более  и
более  очищалось  открытое  пространство,  усеянное  на  полу  бесчисленными
конфетными  бумажками,  билетиками  и  окурками   папирос.   Вдруг   в   это
пространство робко выступил молодой человек, в  вицмундире,  с  вихроватыми,
белокурыми волосами и с горбатым носом. Он подвигался вперед,  согнувшись  и
смотря на неожиданного гостя совершенно с таким  же  точно  видом,  с  каким
собака смотрит на своего хозяина, зовущего ее, чтоб дать ей пинка.
     - Здравствуй, Пселдонимов, узнаешь?.. - сказал Иван Ильич  и  в  то  же
мгновение почувствовал, что он это ужасно неловко  сказал;  он  почувствовал
тоже, что, может быть, делает в эту минуту страшнейшую глупость.
     - В-в-ваше прево-сходительство!.. - пробормотал Пселдонимов.
     - Ну, то-то. Я, брат, к тебе совершенно случайно зашел, как,  вероятно,
ты и сам можешь это себе представить...
     Но Пселдонимов, очевидно, ничего не мог представить. Он стоял,  выпучив
глаза, в ужасающем недоумении.
     - Ведь не прогонишь  же  ты  меня,  полагаю...  Рад  не  рад,  а  гостя
принимай!.. - продолжал Иван Ильич, чувствуя, что конфузится до  неприличной
слабости, желает улыбнуться, но уже не может; что юмористический  рассказ  о
Степане Никифоровиче и Трифоне становится все более и более невозможным.  Но
Пселдонимов, как нарочно, не выходил из столбняка  и  продолжал  смотреть  с
совершенно дурацким видом. Ивана Ильича передернуло, он чувствовал, что  еще
одна такая минута, и произойдет невероятный сумбур.
     - Я уж не помешал ли чему... я уйду! - едва выговорил  он,  и  какая-то
жилка затрепетала у правого края его губ...
     Но Пселдонимов уже опомнился...
     - Ваше  превосходительство,  помилуйте-с...  Честь...  -  бормотал  он,
уторопленно кланяясь, - удостойте присестьс... - И еще более  очнувшись,  он
обеими руками указывал ему на  диван,  от  которого  для  танцев  отодвинули
стол...
     Иван Ильич отдохнул душою  и  опустился  на  диван;  тотчас  же  кто-то