кинулся придвигать стол. Он бегло осмотрелся и заметил, что он один сидит, а
все другие стоят, даже дамы. Признак дурной. Но напоминать и  ободрять  было
еще не время. Гости все еще пятились, а перед ним,  скрючившись,  стоял  все
еще один только Пселдонимов, все  еще  ничего  не  понимающий  и  далеко  не
улыбающийся. Было скверно, короче: в эту  минуту  наш  герой  вынес  столько
тоски, что действительно его гарун-аль-рашидское нашествие, ради принципа, к
подчиненному  могло  бы  почесться  подвигом.  Но  вдруг  какая-то   фигурка
очутилась подле Пселдонимова  и  начала  кланяться.  К  невыразимому  своему
удовольствию и даже счастью, Иван Ильич тотчас же распознал  столоначальника
из своей канцелярии, Акима Петровича Зубикова, с которым он хоть, конечно, и
не был знаком, но  знал  его  за  дельного  и  бессловесного  чиновника.  Он
немедленно встал и протянул Акиму Петровичу руку, всю руку, а не два пальца.
Тот принял ее обеими ладонями в глубочайшем почтении. Генерал  торжествовал;
все было спасено.
     И действительно, теперь уже Пселдонимов был, так сказать, не второе,  а
уже третье лицо. С рассказом можно было обратиться прямо к  столоначальнику,
за нужду приняв его  за  знакомого  и  даже  короткого,  а  Пселдонимов  тем
временем мог  только  молчать  и  трепетать  от  благоговения.  Следственно,
приличия были соблюдены. А рассказ был необходим; Иван Ильич это чувствовал;
он видел, что все гости ожидают чего-то, что в обеих дверях столпились  даже
все домочадцы и чуть не  взлезают  друг  на  друга,  чтоб  его  поглядеть  и
послушать.
     Скверно было то, что столоначальник, по  глупости  своей,  все  еще  не
садился.
     - Что же вы! - проговорил Иван Ильич, неловко указывая ему  подле  себя
на диване.
     - Помилуйте-с... я и здесь-с... - и Аким Петрович быстро сел  на  стул,
подставленный ему почти на лету упорно остававшимся на ногах Пселдонимовым.
     - Можете  себе  представить  случай,  -  начал  Иван  Ильич,  обращаясь
исключительно  к  Акиму  Петровичу  несколько  дрожащим,  но  уже  развязным
голосом. Он даже растягивал и разделял слова, ударял на слоги, букву а  стал
выговаривать как-то на э, одним  словом,  сам  чувствовал  и  сознавал,  что
кривляется, но уже совладать с собою не мог;  действовала  какая-то  внешняя
сила. Он ужасно много и мучительно сознавал в эту минуту.
     - Можете  себе  представить,  я  только  что  от  Степана  Никифоровича
Никифорова, слышали, может быть, тайный советник. Ну... в этой комиссии...
     Аким Петрович почтительно нагнулся всем корпусом вперед: "Дескать,  как
не слыхать-с".
     - Он теперь твой сосед, -  продолжал  Иван  Ильич,  на  один  миг,  для
приличия  и  для  непринужденности,  обращаясь  к  Пселдонимову,  но  быстро
отворотился,  увидав  тотчас  же  по  глазам  Пселдонимова,  что  тому   это
решительно все равно.
     - Старик, как вы знаете, бредил всю  жизнь  купить  себе  дом...  Ну  и
купил. И прехорошенький дом. Да... А тут и его рождение сегодня  подошло,  и
ведь никогда  прежде  не  праздновал,  даже  таил  от  нас,  отнекивался  по
скупости, хе-хе! а теперь так обрадовался новому дому, что пригласил меня  и
Семена Ивановича. Знаете: Шипуленко.
     Аким Петрович опять нагнулся. С усердием нагнулся! Иван Ильич несколько
утешился. А то уж ему  приходило  в  голову,  что  столоначальник,  пожалуй,
догадывается,  что  он  в  эту  минуту  необходимая  точка  опоры  для   его
превосходительства. Это было бы всего сквернее.
     - Ну, посидели втроем, шампанского нам поставил, поговорили о  делах...
Ну о том о сем... о во-про-сах... Даже пос-по-рили... Хе-хе!
     Аким Петрович почтительно поднял брови.
     - Только дело не в этом. Прощаюсь с  ним  наконец,  старик  аккуратный,
ложится рано, знаете, к старости. Выхожу... нет  моего  Трифона!  Тревожусь,
расспрашиваю: "Куда девал Трифон карету?" Открывается,  что  он,  понадеясь,
что я засижусь, отправился на свадьбу к какой-то своей куме или к  сестре...
уж бог его знает. Здесь же где-то на Петербургской. Да и карету уж кстати  с
собою захватил. - Генерал опять для приличия взглянул на Пселдонимова.  Того
немедленно скрючило, но вовсе не так, как надобно было генералу.
     "Сочувствия, сердца нет", - промелькнуло в его голове.
     - Скажите! - проговорил глубоко пораженный Аким Петрович. Маленький гул
удивления прошел по всей толпе.
     - Можете себе представить мое  положение...  (Иван  Ильич  взглянул  на
всех.) Нечего делать, иду пешком. Думаю, добреду до Большого проспекта, да и
найду какого-нибудь ваньку... хе-хе!
     - Хи-хи-хи! - почтительно отозвался Аким Петрович. Опять гул, но уже на
веселый лад, прошел по толпе. В  это  время  с  треском  лопнуло  стекло  на
стенной  лампе.  Кто-то  с  жаром  бросился   поправлять   ее.   Пселдонимов
встрепенулся и строго  посмотрел  на  лампу,  но  генерал  даже  не  обратил
внимания, и все успокоилось.
     - Иду... а ночь такая прекрасная, тихая.  Вдруг  слышу  музыку,  топот,
танцуют. Любопытствую у городового: Пселдонимов женится. Да ты, брат, на всю
Петербургскую сторону балы задаешь? ха-ха, -  вдруг  обратился  он  опять  к
Пселдонимову.
     -  Хи-хи-хи!  да-с...  -   отозвался   Аким   Петрович;   гости   опять
пошевелились, но всего глупее было то, что  Пселдонимов  хоть  и  поклонился
опять, но даже и теперь не улыбнулся, точно он был деревянный. "Да он дурак,
что ли! - подумал Иван Ильич, - тут-то бы улыбаться ослу, и все бы пошло как
по  маслу".  Нетерпение  бушевало  в  его  сердце.  -  Думаю,  дай  войду  к
подчиненному. Ведь не прогонит же он меня... рад не рад, а принимай гостя.
     Ты, брат, пожалуйста, извини. Если я чем  помешал,  я  уйду...  Я  ведь
только зашел посмотреть...
     Но мало-помалу уже начиналось всеобщее движение. Аким Петрович  смотрел
с  услащенным  видом:  "Дескать,   можете   ли,   ваше   превосходительство,
помешать?".
     Все  гости  пошевеливались  и  стали   обнаруживать   первые   признаки
развязности.
     Дамы почти все уже сидели. Знак добрый и положительный. Посмелее из них
обмахивались платочками. Одна из них, в истертом  бархатном  платье,  что-то
нарочно громко проговорила. Офицер, к которому она обратилась, хотел было ей
ответить тоже погромче, но так как они  были  только  двое  из  громких,  то
спасовал.   Мужчины,   все   более   канцеляристы   и   два-три    студента,
переглядывались, как бы подталкивая друг друга развернуться, откашливались и
даже начали ступать по два шага в разные стороны. Впрочем, никто особенно не
робел, а только все были дики и почти все про  себя  враждебно  смотрели  на
персону, ввалившуюся к ним, чтобы  нарушить  их  веселье.  Офицер,  устыдясь
своего малодушия, начал понемногу приближаться к столу.
     - Да послушай, брат, позволь спросить,  как  твое  имя  и  отчество?  -