И он черкнул указательным пальцем вокруг своей шеи.
     - Cher ami, - благодушно заметил ему Степан Трофимович, - поверьте, что
это (он повторил  жест  вокруг  шеи) нисколько  не принесет пользы ни  нашим
помещикам, ни всем  нам  вообще. Мы и без  голов ничего не  сумеем устроить,
несмотря на то, что наши головы всего более и мешают нам понимать.
     Замечу, что у  нас  многие полагали,  что в день манифеста  будет нечто
необычайное, в том роде, как предсказывал Липутин, и всё ведь так называемые
знатоки  народа и  государства. Кажется,  и Степан  Трофимович  разделял эти
мысли, и до того даже, что почти накануне  великого дня стал вдруг проситься
у  Варвары Петровны за границу;  одним  словом, стал беспокоиться. Но прошел
великий день, прошло и еще некоторое время, и  высокомерная улыбка появилась
опять  на  устах  Степана  Трофимовича.  Он  высказал  пред  нами  несколько
замечательных мыслей о характере русского человека вообще и русского мужичка
в особенности.
     -  Мы,  как  торопливые люди, слишком поспешили  с нашими мужичками,  -
заключил  он  свой ряд  замечательных мыслей;-  мы их ввели  в моду, и целый
отдел литературы,  несколько лет  сряду,  носился с ними  как с новооткрытою
драгоценностью.  Мы  надевали  лавровые  венки  на  вшивые  головы.  Русская
деревня, за всю тысячу лет, дала нам лишь одного комаринского. Замечательный
русский  поэт, не лишенный притом  остроумия,  увидев в первый раз  на сцене
великую Рашель, воскликнул  в  восторге: "не  променяю Рашель  на мужика!" Я
готов пойти дальше: я и всех  русских мужичков отдам в обмен за одну Рашель.
Пора  взглянуть  трезвее и  не  смешивать  нашего родного сиволапого дегтя с
bouquet de l'impératrice.
     Липутин  тотчас  же  согласился,  но  заметил,  что  покривить душой  и
похвалить мужичков  всё-таки было тогда необходимо для направления; что даже
дамы высшего общества заливались слезами, читая Антона-Горемыку, а некоторые
из них так  даже из Парижа написали в Россию своим управляющим, чтоб  от сей
поры обращаться с крестьянами как можно гуманнее.
     Случилось, и как нарочно сейчас после слухов об Антоне Петрове, что и в
нашей губернии, и всего-то в  пятнадцати верстах  от Скворешников, произошло
некоторое недоразумение, так что сгоряча  послали команду. В этот раз Степан
Трофимович до того  взволновался, что даже и нас напугал. Он кричал в клубе,
что войска надо больше, чтобы призвали из другого  уезда по телеграфу; бегал
к губернатору и уверял его, что он тут не при чем; просил, чтобы не замешали
его как-нибудь, по старой  памяти, в дело, и предлагал немедленно написать о
его заявлении в Петербург, кому следует.  Хорошо, что всё это скоро прошло и
разрешилось ничем; но только я подивился тогда на Степана Трофимовича.
     Года через три, как известно, заговорили о  национальности и зародилось
"общественное мнение". Степан Трофимович очень смеялся.
     - Друзья мои, - учил он нас, - наша национальность, если и в самом деле
"зародилась", как они там теперь уверяют в газетах,  - то сидит еще в школе,
в немецкой какой-нибудь петершуле, за немецкою книжкой и твердит свой вечный
немецкий  урок,  а немец-учитель  ставит ее на колени, когда понадобится. За
учителя-немца хвалю; но  вероятнее всего, что ничего  не  случилось и ничего
такого   не  зародилось,   а   идет   всё  как  прежде  шло,   то-есть   под
покровительством  божиим. По-моему, и  довольно  бы для  России,  pour notre
sainte Russie. При том же  все эти всеславянства и национальности - всё  это
слишком  старо,  чтобы быть новым. Национальность, если хотите, никогда и не
являлась у  нас иначе  как в виде  клубной  барской затеи, и  в  добавок еще
московской.  Я, разумеется, не  про Игорево время говорю.  И наконец, всё от
праздности.  У нас  всё от праздности,  и  доброе  и хорошее. Всё  от  нашей
барской,  милой, образованной, прихотливой праздности! Я тридцать  тысяч лет
про это твержу. Мы  своим  трудом жить  не умеем. И что они  там развозились
теперь каким-то "зародившимся" у нас общественным мнением, - так вдруг, ни с
того  ни с сего, с неба соскочило?  Неужто не понимают, что для приобретения
мнения  первее  всего  надобен  труд, собственный  труд, собственный почин в
деле, собственная  практика!  Даром  никогда  ничего  не  достанется.  Будем
трудиться,  будем  и  свое  мнение иметь.  А так как  мы  никогда  не  будем
трудиться,  то и  мнение иметь  за  нас будут те,  кто вместо нас до сих пор
работал, то-есть всё та же Европа, всё те же немцы,  - двухсотлетние учителя
наши. К тому  же Россия есть  слишком великое недоразумение, чтобы нам одним
его разрешить, без немцев  и без  труда. Вот уже двадцать  лет  как я бью  в
набат и зову к  труду! Я  отдал жизнь  на этот призыв  и,  безумец, веровал!
Теперь уже  не  верую,  но звоню и буду звонить  до конца,  до  могилы; буду
дергать веревку, пока не зазвонят к моей панихиде
     Увы! мы только поддакивали. Мы аплодировали учителю нашему, да с  каким
еще жаром! А что, господа, не раздается ли и теперь, подчас сплошь да рядом,
такого же "милого", "умного", "либерального", старого русского вздора?
     В  бога  учитель  наш  веровал. -  Не  понимаю, почему меня  все  здесь
выставляют  безбожником?  -  говаривал  он иногда,  -  я  в бога верую, mais
distinguons, я верую, как в существо, cебя лишь во мне сознающее. Не могу же
я веровать как моя Настасья (служанка), или как какой-нибудь барин, верующий
"на  всякий случай", - или как  наш милый Шатов, - впрочем  нет, Шатов не  в
счет, Шатов верует насильно, как московский славянофил.  Что  же касается до
христианства, то при всем моем искреннем к нему уважении, я - не христианин.
Я скорее древний язычник, как великий Гёте, или как древний грек. И одно уже
то, что  христианство не  поняло женщину,  -  что  так  великолепно  развила
Жорж-Занд, в одном из своих гениальных романов. Насчет же поклонений, постов
и всего прочего, то не понимаю, кому какое до меня дело? Как бы ни хлопотали
здесь  наши  доносчики, а иезуитом  я быть не  желаю. В сорок седьмом  году,
Белинский, будучи  за границей, послал к Гоголю  известное свое письмо, и  в
нем  горячо укорял  того, что тот верует "в какого-то бога". Entre nous soit
dit, ничего не могу вообразить  себе комичнее того  мгновения, когда  Гоголь
(тогдашний Гоголь!) прочел это выражение и... всё письмо! Но откинув смешное
и так как я всё-таки с сущностию  дела согласен, то скажу  и укажу: вот были
люди! Сумели же  они любить свой народ, сумели же пострадать за него, сумели
же пожертвовать для него всем и сумели же в то  же время не сходиться с ним,
когда надо, не потворствовать ему в известных понятиях. Не  мог же, в  самом
деле, Белинский искать спасения в постном масле, или в редьке с горохом!..
     Но тут вступался Шатов.
     - Никогда эти ваши люди не  любили  народа, не страдали за него и ничем
для  него не пожертвовали,  как  бы ни воображали  это сами, себе в утеху! -
угрюмо проворчал он, потупившись и нетерпеливо повернувшись на стуле.
     - Это они-то  не любили  народа! - завопил  Степан Трофимович, - о, как
они любили Россию!
     -  Ни  России, ни народа! - завопил и Шатов, сверкая глазами; -  нельзя
любить то, чего не знаешь, а они ничего  в  русском народе не  смыслили! Все
они,  и  вы  вместе  с ними,  просмотрели  русский народ  сквозь  пальцы,  а
Белинский  особенно;  уж  из того  самого письма  его  к  Гоголю  это видно.