с тем и о  тех особенных и  неясных причинах, почему  значение это  вовсе не
состоялось.  Диссертация эта ловко и больно уколола тогдашних славянофилов и
разом доставила ему между ними многочисленных и разъяренных врагов. Потом, -
впрочем уже после потери кафедры, - он успел  напечатать (так-сказать в виде
отместки  и чтоб  указать кого они  потеряли) в ежемесячном  и прогрессивном
журнале,  переводившем  из  Диккенса и  проповедывавшем  Жорж-Занда,  начало
одного   глубочайшего  исследования,  -  кажется,  о  причинах  необычайного
нравственного благородства каких-то рыцарей в  какую-то эпоху, или  что-то в
этом роде.  По  крайней мере  проводилась какая-то  высшая  и  необыкновенно
благородная  мысль.  Говорили  потом,  что  продолжение   исследования  было
поспешно  запрещено,   и   что  даже  прогрессивный  журнал   пострадал   за
напечатанную первую половину. Очень могло это быть, потому что чего тогда не
было? Но в данном  случае  вероятнее, что ничего  не было, и  что автор  сам
поленился докончить исследование. Прекратил же  он свои лекций об аравитянах
потому,  что  перехвачено было  как-то и кем-то  (очевидно,  из ретроградных
врагов  его)  письмо  к  кому-то  с  изложением  каких-то   "обстоятельств";
вследствие  чего  кто-то потребовал от него  каких-то  объяснений.  Не знаю,
верно ли,  но утверждали еще,  что в Петербурге было отыскано в то  же самое
время  какое-то  громадное,  противоестественное  и   противогосударственное
общество,  человек  в тринадцать, и чуть  не потрясшее здание. Говорили, что
будто  бы они собирались переводить самого Фурье. Как нарочно в  то же самое
время в  Москве схвачена была и поэма Степана Трофимовича, написанная им еще
лет шесть до сего, в  Берлине,  в  самой первой его молодости, и ходившая по
рукам,  в списках, между двумя любителями  и  у одного студента.  Эта  поэма
лежит теперь и  у меня в столе; я получил  ее, не далее как прошлого года, в
собственноручном, весьма недавнем  списке, от самого  Степана Трофимовича, с
его надписью  и в великолепном красном  сафьянном переплете.  Впрочем она не
без поэзии и  даже  не без  некоторого  таланта; странная, но тогда (то-есть
вернее в тридцатые годах) в этом роде часто пописывали. Рассказать же  сюжет
затрудняюсь, ибо по правде ничего  в нем не понимаю. Это какая-то аллегория,
в  лирико-драматической форме и  напоминающая  вторую  часть  Фауста.  Сцена
открывается хором женщин, потом хором мужчин, потом каких-то сил, и в  конце
всего хором душ, еще не живших, но которым очень бы хотелось пожить. Все эти
хоры поют о чем-то очень неопределенном, большею частию о чьем-то проклятии,
но с  оттенком  высшего  юмора. Но  сцена вдруг  переменяется,  и  наступает
какой-то "Праздник жизни" на котором  поют даже насекомые, является черепаха
с  какими-то  латинскими сакраментальными  словами, и даже,  если  припомню,
пропел  о  чем-то один минерал, - то-есть предмет уже  вовсе неодушевленный.
Вообще  же  все   поют  беспрерывно,  а   если  разговаривают,   то   как-то
неопределенно  бранятся, но опять-таки с оттенком высшего значения.  Наконец
сцена опять  переменяется, и  является  дикое место,  а между утесами бродит
один цивилизованный молодой человек, который срывает и сосет какие-то травы,
и на вопрос феи:  зачем он сосет  эти травы? ответствует, что он, чувствуя в
себе избыток жизни, ищет забвения  и  находит  его в  соке этих трав; но что
главное желание  его, поскорее потерять ум (желание может быть  и излишнее).
Затем  вдруг въезжает неописанной  красоты  юноша  на черном коне, и  за ним
следует ужасное множество всех народов. Юноша изображает собою смерть, а все
народы ее  жаждут. И наконец уже в  самой  последней сцене вдруг  появляется
Вавилонская башня, и какие-то  атлеты ее наконец  достраивают с песней новой
надежды,  и когда уже достраивают  до самого верху,  то  обладатель, положим
хоть  Олимпа,  убегает  в  комическом  виде,  а  догадавшееся  человечество,
завладев его  местом, тотчас же  начинает новую жизнь с новым проникновением
вещей.  Ну,  вот  эту-то  поэму  и нашли  тогда опасною.  Я, в прошлом году,
предлагал  Степану  Трофимовичу  ее напечатать, за совершенною  ее,  в  наше
время,  невинностью,  но  он отклонил предложение с видимым неудовольствием.
Мнение о совершенной невинности ему не понравилось, и я даже приписываю тому
некоторую холодность его со мной, продолжавшуюся целых два месяца. И что же?
Вдруг, и почти тогда же как я предлагал напечатать  здесь,  -  печатают нашу
поэму  там,  то-есть за  границей,  в  одном из революционных  сборников,  и
совершенно без ведома  Степана Трофимовича. Он был сначала испуган, бросился
к губернатору, и написал благороднейшее оправдательное  письмо в  Петербург,
читал  мне  его  два раза,  но не  отправил,  не зная кому адресовать. Одним
словом, волновался  целый месяц; но  я убежден,  что  в таинственных изгибах
своего сердца  был  польщен  необыкновенно. Он чуть  не  спад  с экземпляром
доставленного  ему сборника,  а днем прятал  его под тюфяк и даже  не пускал
женщину перестилать постель,  и хоть и ждал  каждый день откуда-то  какой-то
телеграммы, но смотрел свысока. Телеграммы никакой не пришло. Тогда же  он и
со мной примирился, что и свидетельствует о чрезвычайной доброте его  тихого
и незлопамятного сердца.

II.

     Я  ведь не утверждаю, что  он совсем нисколько  не  пострадал;  я  лишь
убедился теперь вполне, что он  мог бы продолжать о своих аравитянах сколько
ему  угодно, дав только нужные  объяснения.  Но он тогда  самбициозничал и с
особенною поспешностью распорядился уверить  себя раз навсегда,  что карьера
его  разбита на всю его  жизнь  "вихрем  обстоятельств". А если говорить всю
правду, то  настоящею причиной  перемены  карьеры было еще  прежнее и  снова
возобновившееся   деликатнейшее  предложение   ему   от   Варвары   Петровны
Ставрогиной, супруги генерал-лейтенанта  и  значительной богачки, принять на
себя воспитание и всё умственное развитие ее  единственного сына, в качестве
высшего  педагога и друга,  не  говоря уже  о  блистательном вознаграждении.
Предложение это  было сделано ему в первый раз еще  в Берлине, и именно в то
самое время, когда  он в первый  раз овдовел. Первою супругой его была  одна
легкомысленная  девица из  нашей  губернии, на  которой  он  женился в самой
первой  и  еще  безрассудной  своей  молодости,  и кажется,  вынес  с  этою,
привлекательною  впрочем, особой много  горя, за недостатком  средств  к  ее
содержанию, и  сверх  того, по другим,  отчасти уже деликатным причинам. Она
скончалась в Париже, быв с ним последние  три года в разлуке, и  оставив ему
пятилетнего сына, "плод  первой,  радостной и еще  неомраченной любви",  как
вырвалось раз при мне у грустившего Степана Трофимовича. Птенца еще с самого
начала переслали в Россию, где он и воспитывался всё время на руках каких-то
отдаленных теток,  где-то  в  глуши.  Степан  Трофимович отклонил  тогдашнее
предложение Варвары  Петровны  и быстро  женился опять, даже раньше году, на
одной неразговорчивой берлинской немочке, и, главное,  безо всякой особенной
надобности. Но  кроме  этой,  оказались и  другие причины  отказа  от  места
воспитателя: его соблазняла  гремевшая в то время слава одного  незабвенного
профессора, и он, в свою  очередь, полетел на кафедру, к которой  готовился,
чтобы  испробовать  и свои орлиные крылья.  И  вот теперь,  уже с опаленными
крыльями,  он естественно вспомнил  о  предложении,  которое  еще  и  прежде