колебало  его решение. Внезапная же смерть и второй супруги,  не прожившей с
ним  и  году,  устроила  всё  окончательно.  Скажу  прямо:  всё  разрешилось
пламенным участием и драгоценною,  так-сказать  классическою  дружбой к нему
Варвары Петровны, если только так можно о  дружбе  выразиться. Он бросился в
объятия этой дружбы, и дело закрепилось слишком на двадцать лет. Я употребил
выражение  "бросился  в  объятия", но  сохрани  бог кого-нибудь  подумать  о
чем-нибудь  лишнем и  праздном; эти объятия надо разуметь в одном лишь самом
высоконравственном   смысле.  Самая   тонкая  и  самая  деликатнейшая  связь
соединила эти два столь замечательные существа, навеки.
     Место воспитателя было принято еще и потому, что и именьице, оставшееся
после первой супруги  Степана Трофимовича,  - очень маленькое, - приходилось
совершенно   рядом  со   Скворешниками,   великолепным   подгорным   имением
Ставрогиных  в  нашей губернии.  К  тому  же  всегда  возможно  было в  тиши
кабинета, и уже не отвлекаясь огромностью университетских занятий, посвятить
себя   делу   науки  и  обогатить   отечественную  словесность  глубочайшими
исследованиями.  Исследований не  оказалось;  но  зато  оказалось  возможным
простоять всю остальную жизнь, более двадцати  лет, так-сказать "воплощенной
укоризной" пред отчизной, по выражению народного поэта:
     Воплощенной укоризною
     ......................
     Ты стоял перед отчизною,
     Либерал-идеалист.

     Но то лицо, о котором выразился народный поэт, может быть и имело право
всю жизнь  позировать  в этом смысле,  если  бы  того захотело,  хотя это  и
скучно. Наш  же  Степан  Трофимович,  по  правде,  был  только  подражателем
сравнительно с  подобными лицами, да и стоять  уставал и частенько полеживал
на боку. Но хотя и на боку, а воплощенность укоризны сохранялась и в лежачем
положении, - надо отдать справедливость, тем более, что для губернии  было и
того достаточно. Посмотрели бы вы на него у нас в клубе, когда он садился за
карты. Весь вид его говорил: "Карты!  Я  сажусь  с  вами в ералаш! Разве это
совместно? Кто ж отвечает за это? Кто разбил мою деятельность и обратил ее в
ералаш? Э, погибай Россия!" и он осанисто козырял с червей.
     А  по правде, ужасно  любил сразиться в карточки,  за что, и особенно в
последнее время, имел  частые и неприятные стычки с  Варварой Петровной, тем
более, что постоянно проигрывал. Но об этом после. Замечу  лишь, что это был
человек  даже  совестливый  (то-есть  иногда),  а  потому  часто грустил.  В
продолжение всей двадцатилетней дружбы с Варварой  Петровной, он раза по три
и по четыре в год регулярно впадал в  так называемую между нами "гражданскую
скорбь",  то-есть просто в хандру,  но словечко это нравилось многоуважаемой
Варваре Петровне. Впоследствии, кроме гражданской скорби,  он стал впадать и
в  шампанское; но  чуткая  Варвара Петровна всю  жизнь  охраняла его от всех
тривиальных  наклонностей. Да  он и нуждался в няньке, потому что становился
иногда очень странен: в средине  самой возвышенной скорби,  он вдруг зачинал
смеяться самым простонароднейшим образом. Находили  минуты, что даже о самом
себе  начинал выражаться в  юмористическом смысле. Но ничего так не  боялась
Варвара  Петровна  как юмористического  смысла.  Это  была  женщина-классик,
женщина-меценатка,  действовавшая  в  видах  одних  лишь высших соображений.
Капитально было двадцатилетнее влияние этой высшей дамы на ее бедного друга.
О ней надо бы поговорить особенно, что я и сделаю.

III.

     Есть дружбы  странные:  оба друга один  другого почти съесть хотят, всю
жизнь так живут,  а между  тем  расстаться  не могут.  Расстаться даже никак
нельзя: раскапризившийся  и  разорвавший  связь друг  первый  же  заболеет и
пожалуй умрет, если это случится. Я положительно знаю, что Степан Трофимович
несколько  раз, и  иногда после  самых  интимных  излияний глаз  на  глаз  с
Варварой Петровной, по уходе ее, вдруг вскакивал с дивана и начинал колотить
кулаками в стену.
     Происходило это без малейшей аллегории, так даже,  что однажды отбил от
стены  штукатурку.  Может  быть  спросят:  как мог  я  узнать  такую  тонкую
подробность?  А что  если  я  сам  бывал  свидетелем?  Что если  сам  Степан
Трофимович  неоднократно  рыдал на моем плече, в ярких  красках рисуя  предо
мной всю свою подноготную? (И уж чего-чего при этом не говорил!)  Но вот что
случалось почти всегда после этих рыданий: назавтра он уже готов был распять
самого себя за неблагодарность;  поспешно призывал меня к  себе или прибегал
ко мне сам, единственно чтобы возвестить мне, что  Варвара  Петровна  "ангел
чести и деликатности, а он  совершенно противоположное". Он не только ко мне
прибегал,  но неоднократно  описывал  всё это  ей  самой  в красноречивейших
письмах,  и признавался  ей,  за  своею  полною подписью, что не  далее  как
например  вчера, он рассказывал постороннему лицу,  что  она держит  его  из
тщеславия, завидует его учености  и талантам; ненавидит его  и боится только
выказать  свою ненависть явно, в  страхе чтоб он  не  ушел от  нее и  тем не
повредил ее литературной репутации; что вследствие этого он себя презирает и
решился  погибнуть насильственною  смертью, а от  нее ждет последнего слова,
которое всё  решит,  и пр., и пр.,  всё в этом роде. Можно представить после
этого, до какой истерики доходили иногда нервные взрывы  этого  невиннейшего
из всех пятидесятилетних младенцев! Я сам однажды читал одно из, таковых его
писем, после какой-то между ними ссоры, из-за ничтожной причины, но ядовитой
по выполнению. Я ужаснулся и умолял не посылать письма.
     - Нельзя... честнее... долг... я умру, если не признаюсь ей во всем, во
всем! - отвечал он чуть не в горячке, и послал-таки письмо.
     В том-то и была разница между ними, что Варвара Петровна  никогда бы не
послала такого письма. Правда, он писать любил без  памяти, писал к ней даже
живя в одном  с нею доме, а в истерических случаях и по два письма в день. Я
знаю   наверное,   что  она  всегда   внимательнейшим  образом   эти  письма
прочитывала, даже в случае и  двух писем в день,  и  прочитав,  складывала в
особый ящичек, помеченные и рассортированные; кроме того слагала их в сердце
своем. Затем, выдержав своего друга  весь день без ответа, встречалась с ним
как ни  в  чем не бывало, будто ровно ничего вчера  особенного не случилось.
Мало-по-малу она так его вымуштровала, что он уже и сам не смел напоминать о
вчерашнем, а только заглядывал ей некоторое время в глаза. Но она ничего  не
забывала,  а  он  забывал  иногда  слишком  уж скоро  и,  ободренный  ее  же
спокойствием, нередко в тот же день смеялся и школьничал за шампанским, если
приходили  приятели.  С каким  должно быть ядом она смотрела  на него  в  те
минуты,  а он  ничего-то не  примечал! Разве через неделю, через  месяц, или
даже  через  полгода,  в  какую-нибудь  особую  минуту,   нечаянно  вспомнив
какое-нибудь выражение  из такого письма, а  затем  и  все письмо, со  всеми
обстоятельствами, он вдруг сгорал от  стыда  и  до того бывало мучился,  что