своем.  Впрочем у ней  была и другая весьма важная причина к поездке, именно
возобновление высших связей. Надо было,  по возможности,  напомнить о себе в
свете, по крайней мере  попытаться. Гласным  же предлогом к путешествию было
свидание с единственным  сыном, оканчивавшим тогда курс наук в петербургском
лицее.

VI.

     Они  съездили и  прожили в Петербурге  почти  весь  зимний сезон.  Всё,
однако,  к  Великому  посту  лопнуло  как  радужный  мыльный  пузырь.  Мечты
разлетелись, а сумбур не только  не  выяснился,  но стал еще отвратительнее.
Во-первых, высшие  связи  почти не удались,  разве в самом  микроскопическом
виде и  с унизительными натяжками. Оскорбленная  Варвара  Петровна бросилась
было  всецело  в  "новые  идей"  и   открыла  у  себя  вечера.  Она  позвала
литераторов, и  к ней их тотчас же привели во множестве. Потом уже приходили
и сами, без приглашения; один приводил другого. Никогда еще она  не видывала
таких  литераторов.  Они  были  тщеславны  до невозможности,  но  совершенно
открыто,  как  бы тем  исполняя  обязанность. Иные  (хотя  и  далеко не все)
являлись  даже пьяные, но  как бы  сознавая в этом особенную,  вчера  только
открытую красоту. Все они чем-то гордились до странности. На всех лицах было
написано, что  они сейчас только открыли какой-то чрезвычайно важный секрет.
Они  бранились, вменяя себе это в  честь.  Довольно трудно было узнать,  что
именно они написали; но тут были  критики, романисты, драматурги,  сатирики,
обличители. Степан Трофимович  проник  даже  в самый  высший их круг,  туда,
откуда управляли движением. До управляющих  было до невероятности высоко, но
его они встретили радушно, хотя  конечно никто из них ничего о нем не знал и
не слыхивал кроме того, что он "представляет идею". Он  до того маневрировал
около  них,  что и их зазвал раза два в салон Варвары  Петровны, несмотря на
всё их олимпийство. Эти были  очень серьезны и  очень  вежливы; держали себя
хорошо;  остальные видимо их боялись;  но  очевидно  было,  что  им некогда.
Явились  и  две-три прежние литературные  знаменитости,  случившиеся тогда в
Петербурге  и  с  которыми Варвара  Петровна  давно уже  поддерживала  самые
изящные отношения. Но  к удивлению  ее эти  действительные и уже несомненные
знаменитости были тише  воды,  ниже травы, а иные из  них  просто льнули  ко
всему  этому  новому сброду  и  позорно у него  заискивали.  Сначала Степану
Трофимовичу повезло; за него ухватились и стали его  выставлять на публичных
литературных собраниях. Когда он вышел в первый раз на  эстраду, в  одном из
публичных   литературных  чтений,  в  числе  читавших,  раздались  неистовые
рукоплескания, не  умолкавшие минут  пять.  Он со слезами вспоминал  об этом
девять лет спустя, - впрочем  скорее  по  художественности своей натуры, чем
изо благодарности, "Клянусь  же вам  и пари  держу", говорил он мне  сам (но
только мне и по секрету), "что никто-то  изо всей этой публики знать не знал
о мне ровнешенько ничего!" Признание замечательное: стало быть был же  в нем
острый ум, если он тогда же, на эстраде, мог так ясно понять свое положение,
несмотря на  всё  свое упоение; и стало быть не было в нем острого ума, если
он даже девять  лет спустя  не мог вспомнить о том  без  ощущения обиды. Его
заставили подписаться  под двумя  или тремя коллективными протестами (против
чего  он  и  сам не знал);  он  подписался. Варвару  Петровну тоже заставили
подписаться под каким-то "безобразным поступком", и  та подписалась. Впрочем
большинство этих  новых людей хоть и  посещали Варвару Петровну,  но считали
себя почему-то  обязанными смотреть на  нее с  презрением  и  с нескрываемою
насмешкой. Степан Трофимович намекал мне потом, в горькие минуты,  что она с
тех-то пор ему и позавидовала. Она  конечно понимала, что ей нельзя водиться
с  этими людьми, но всё-таки  принимала  их  с жадностию,  со  всем  женским
истерическим нетерпением  и,  главное, всё  чего-то ждала.  На  вечерах  она
говорила  мало,  хотя  и могла  бы  говорить; но  она  больше  вслушивалась.
Говорили  об  уничтожении  цензуры и  буквы  ъ,  о  заменении  русских  букв
латинскими,  о вчерашней ссылке такого-то,  о каком-то скандале в Пассаже, о
полезности раздробления России по народностям с вольною федеративною связью,
об   уничтожении  армии  и  флота,  о  восстановлении  Польши  по  Днепр,  о
крестьянской реформе  и прокламациях, об  уничтожении наследства, семейства,
детей и священников,  о  правах женщины, о доме Краевского, которого никто и
никогда не мог  простить господину  Краевскому, и пр. и пр. Ясно было, что в
этом  сброде новых людей много мошенников, но несомненно  было, что много  и
честных, весьма даже  привлекательных лиц,  несмотря  на  некоторые всё-таки
удивительные  оттенки. Честные были  гораздо непонятнее бесчестных и грубых;
но неизвестно было кто у кого в руках. Когда Варвара Петровна объявила  свою
мысль об издании журнала, то к ней хлынуло еще  больше  народу, но тотчас же
посыпались в  глаза  обвинения, что она  капиталистка и эксплуатирует  труд.
Бесцеремонность  обвинений  равнялась  только их  неожиданности. Престарелый
генерал Иван Иванович Дроздов, прежний друг и  сослуживец покойного генерала
Ставрогина, человек достойнейший  (но в  своем роде) и которого все мы здесь
знаем,  до  крайности строптивый  и  раздражительный, ужасно  много евший  и
ужасно  боявшийся атеизма, заспорил на одном  из вечеров  Варвары Петровны с
одним  знаменитым юношей.  Тот ему первым словом: "Вы  стало быть - генерал,
если так  говорите", то-есть в том смысле, что уже хуже  генерала он и брани
не  мог найти. Иван  Иванович вспылил чрезвычайно: "Да,  сударь, я генерал и
генерал-лейтенант,  и  служил  государю моему,  а ты,  сударь,  мальчишка  и
безбожник!" Произошел  скандал непозволительный. На  другой  день случай был
обличен  в  печати,   и  начала  собираться   коллективная  подписка  против
"безобразного  поступка" Варвары Петровны, не  захотевшей тотчас же прогнать
генерала.  В  иллюстрированном   журнале  явилась   карикатура,   в  которой
язвительно скопировали  Варвару Петровну, генерала и Степана Трофимовича  на
одной картинке, в виде трех ретроградных друзей; к картинке приложены были и
стихи,  написанные народным  поэтом единственно для этого случая.  Замечу от
себя, что действительно у многих  особ  в генеральских чинах  есть  привычка
смешно говорить: "Я служил государю моему"... то-есть точно у  них не тот же
государь, как и у нас, простых государевых подданных, а особенный, ихний.
     Оставаться долее  в Петербурге было, разумеется, невозможно, тем более,
что и  Степана Трофимовича постигло окончательное  fiasco. Он  не выдержал и
стал  заявлять о правах искусства, а над ним стали  еще громче  смеяться. На
последнем  чтении своем  он задумал  подействовать гражданским красноречием,
воображая тронуть сердца и рассчитывая на почтение к  своему "изгнанию".  Он
бесспорно  согласился  в  бесполезности  и  комичности  слова   "отечество";
согласился и с мыслию о вреде религии, но громко и твердо заявил, что сапоги
ниже Пушкина и даже  гораздо. Его безжалостно  освистали, так что он тут же,
публично,  не сойдя  с эстрады, расплакался. Варвара  Петровна  привезла его
домой едва живого."On m'a traité comme un vieux bonnet de coton!" лепетал он
бессмысленно. Она ходила за ним всю ночь, давала ему лавровишневых капель  и
до рассвета повторяла ему: "Вы еще полезны; вы еще  явитесь; вас оценят... в