лет. Истерические  взрывы и рыдания на моем плече, продолжавшиеся регулярно,
нисколько не мешали нашему  благоденствию.  Удивляюсь, как Степан Трофимович
не растолстел  за это  время. Покраснел лишь  немного его нос  и прибавилось
благодушия. Мало-по-малу около него  утвердился  кружок приятелей,  впрочем,
постоянно небольшой. Варвара Петровна хоть и мало касалась кружка, но все мы
признавали ее нашею патронессой. После петербургского урока она поселилась в
нашем  городе окончательно;  зимой  жила в городском  своем доме, а летом  в
подгородном  своем имении. Никогда она не имела столько значения  и влияния,
как в последние  семь лет, в нашем губернском  обществе,  то-есть  вплоть до
назначения  к  нам нашего теперешнего губернатора. Прежний  губернатор  наш,
незабвенный  и мягкий  Иван Осипович, приходился ей близким  родственником и
был когда-то ею  облагодетельствован.  Супруга его трепетала при одной мысли
не  угодить  Варваре  Петровне, а  поклонение  губернского общества дошло до
того,  что  напоминало  даже  нечто греховное. Было,  стало быть,  хорошо  и
Степану  Трофимовичу.  Он был  членом клуба, осанисто проигрывал  и заслужил
почет, хотя многие смотрели на него только  как  на "ученого". Впоследствии,
когда  Варвара Петровна  позволила ему  жить в  другом  доме, нам стало  еще
свободнее.  Мы  собирались  у  него раза  по  два в  неделю; бывало  весело,
особенно  когда он не жалел  шампанского. Вино  забиралось  в  лавке того же
Андреева.  Расплачивалась по счету Варвара Петровна  каждые полгода, и  день
расплаты почти всегда  бывал  днем  холерины. Стариннейшим членом кружка был
Липутин,  губернский  чиновник, человек уже немолодой, большой  либерал и  в
городе слывший  атеистом.  Женат он  был  во второй  раз  на  молоденькой  и
хорошенькой, взял за ней приданое и кроме  того имел трех подросших дочерей.
Всю семью держал  в страхе божием и взаперти,  был чрезмерно скуп и  службой
скопил  себе  домик и капитал. Человек был беспокойный, при том  в маленьком
чине; в городе его мало уважали, а в высшем круге не принимали. К тому же он
был явный и не раз уже  наказанный  сплетник, и наказанный больно, раз одним
офицером, а в другой раз почтенным отцом семейства,  помещиком. Но мы любили
его  острый  ум,  любознательность,  его особенную злую  веселость.  Варвара
Петровна не любила его, но он всегда как-то умел к ней подделаться.
     Не любила  она и Шатова,  всего только в  последний год ставшего членом
кружка.  Шатов был прежде студентом и  был исключен после одной  студентской
истории из  университета;  в детстве же был учеником Степана Трофимовича,  а
родился  крепостным  Варвары  Петровны, от  покойного  камердинера ее  Павла
Федорова,  и был ею облагодетельствован.  Не  любила она  его  за гордость и
неблагодарность,  и никак не могла  простить  ему,  что он  по  изгнании  из
университета  не  приехал  к  ней  тотчас  же; напротив,  даже  на тогдашнее
нарочное  письмо  ее  к  нему  ничего не ответил и предпочел  закабалиться к
какому-то цивилизованному купцу учить детей. Вместе  с семьей этого купца он
выехал  за границу, скорее  в  качестве дядьки, чем гувернера; но  уж  очень
хотелось ему  тогда  за  границу. При  детях  находилась  еще и гувернантка,
бойкая русская барышня, поступившая в дом тоже пред самым выездом и принятая
более за  дешевизну.  Месяца через  два купец ее выгнал "за вольные  мысли".
Поплелся за нею и Шатов, и в скорости обвенчался с нею в Женеве. Прожили они
вдвоем  недели с три, а потом расстались как вольные  и  ничем  не связанные
люди; конечно, тоже и по бедности. Долго потом  скитался  он один по Европе,
жил бог знает чем; говорят, чистил на  улицах сапоги и в каком-то порте  был
носильщиком.  Наконец,  с год тому назад  вернулся к нам в родное  гнездо  и
поселился  со  старухой теткой, которую и  схоронил через  месяц.  С сестрой
своею Дашей, тоже воспитанницей Варвары Петровны, жившею у ней фавориткой на
самой благородной  ноге, он  имел самые редкие и отдаленные сношения.  Между
нами был постоянно угрюм и не разговорчив; но изредка, когда затрогивали его
убеждения, раздражался болезненно и был очень  невоздержен на  язык. "Шатова
надо  сначала  связать, а потом  уж с  ним  рассуждать", шутил иногда Степан
Трофимович;  но он любил его. За границей Шатов радикально изменил некоторые
из  прежних социалистических  своих убеждений и перескочил в противоположную
крайность. Это было одно из тех  идеальных  русских  существ, которых  вдруг
поразит какая-нибудь сильная  идея и тут же разом точно придавит  их  собою,
иногда  даже навеки.  Справиться  с нею они  никогда  не в силах, а  уверуют
страстно, и вот вся жизнь их  проходит  потом как бы в последних корчах  под
свалившимся  на  них  и  на  половину  совсем  уже  раздавившим  их  камнем.
Наружностью  Шатов  вполне соответствовал своим убеждениям: он был  неуклюж,
белокур, космат, низкого роста, с широкими плечами, толстыми губами, с очень
густыми, нависшими белобрысыми бровями, с нахмуренным лбом, с неприветливым,
упорно потупленным  и как  бы чего-то  стыдящимся  взглядом. На  волосах его
вечно оставался один такой вихор,  который ни за что не хотел пригладиться и
стоял  торчком.  Лет  ему  было двадцать  семь  или двадцать  восемь. "Я  не
удивляюсь  более,  что  жена  от  него сбежала", отнеслась Варвара  Петровна
однажды, пристально к нему приглядевшись. Старался  он  одеваться чистенько,
несмотря  на  чрезвычайную  свою  бедность.  К  Варваре  Петровне  опять  не
обратился за помощию, а пробивался чем бог пошлет; занимался и у купцов. Раз
сидел в лавке, потом  совсем-было уехал на  пароходе с товаром, приказчичьим
помощником, но заболел  пред самою отправкой. Трудно представить себе, какую
нищету способен он  был  переносить,  даже  и не думая о ней вовсе.  Варвара
Петровна после его  болезни переслала ему секретно и анонимно сто рублей. Он
разузнал  однако  же  секрет,  подумал,  деньги принял  и  пришел к  Варваре
Петровне поблагодарить. Та с жаром приняла его, но он и тут постыдно обманул
ее ожидания: просидел всего пять минут,  молча, тупо  уставившись в землю  и
глупо улыбаясь, и  вдруг,  не дослушав  ее,  и  на  самом  интересном  месте
разговора, встал, поклонился как-то  боком,  косолапо,  застыдился  в  прах,
кстати уж задел и грохнул об пол ее дорогой, наборный рабочий столик, разбил
его и  вышел едва живой от позора. Липутин очень укорял его потом за то, что
он  не  отвергнул  тогда с  презрением эти  его рублей,  как  от  бывшей его
деспотки-помещицы, и не только принял,  а еще благодарить потащился.  Жил он
уединенно, на краю города, и не любил, если кто-нибудь даже из нас заходил к
нему. На вечера к Степану Трофимовичу являлся постоянно и брал у него читать
газеты и книги.
     Являлся на вечера и еще один молодой человек, некто Виргинский, здешний
чиновник, имевший некоторое сходство с Шатовым, хотя повидимому и совершенно
противоположный ему во всех отношениях; но это тоже был "семьянин". Жалкий и
чрезвычайно  тихий молодой человек впрочем  лет уже тридцати, с значительным
образованием, но больше самоучка.  Он  был беден, женат,  служил и  содержал
тетку и сестру своей жены. Супруга его, да  и  все дамы были самых последних
убеждений,  но всё это выходило у  них несколько грубовато, именно, тут была
"идея, попавшая  на  улицу", как выразился  когда-то  Степан  Трофимович  по
другому  поводу.  Они  всё брали  из  книжек,  и  по  первому  даже слуху из
столичных прогрессивных  уголков наших, готовы были  выбросить за  окно всё,
что  угодно,  лишь   бы  только  советовали  выбрасывать.  M-me   Виргинская
занималась у нас в городе повивальною профессией; в девицах она долго жила в