Петербурге.  Сам  Виргинский был человек  редкой  чистоты сердца,  и редко я
встречал более честный  душевный огонь.  "Я никогда,  никогда не отстану  от
этих  светлых  надежд",  говаривал он  мне  с сияющими  глазами.  О "светлых
надеждах" он говорил всегда тихо, с сладостию, полушепотом, как бы секретно.
Он  был довольно  высокого роста, но чрезвычайно  тонок и узок в  плечах,  с
необыкновенно жиденькими,  рыжеватого  оттенка волосиками. Все  высокомерные
насмешки  Степана Трофимовича  над  некоторыми  из  его  мнений  он принимал
кротко, возражал же ему иногда очень серьезно и во многом ставил его втупик.
Степан Трофимович обращался с ним ласково, да и вообще ко всем нам относился
отечески.
     - Все вы  из "недосиженных", - шутливо замечал  он  Виргинскому,  - все
подобные вам, хотя в вас, Виргинский, я и не замечал той  огра-ни-чен-ности,
какую  встречал  в  Петербурге   chez  ces  séminairistes,  но  всё-таки  вы
"недосиженные". Шатову очень хотелось бы высидеться, но и он недосиженный.
     - А я? - спрашивал Липутин.
     - А вы просто золотая средина, которая везде уживется... по-своему.
     Липутин обижался.
     Рассказывали  про Виргинского  и, к сожалению,  весьма  достоверно, что
супруга  его, не пробыв с ним  и году в законном браке, вдруг объявила  ему,
что  он  отставлен и что она предпочитает Лебядкина. Этот Лебядкин, какой-то
заезжий, оказался  потом  лицом  весьма подозрительным и вовсе  даже  не был
отставным штабс-капитаном,  как сам титуловал себя.  Он  только умел крутить
усы,  пить  и  болтать  самый  неловкий вздор, какой только можно вообразить
себе. Этот человек  пренеделикатно тотчас  же к ним  переехал, обрадовавшись
чужому хлебу, ел и  спал у них, и  стал наконец третировать хозяина свысока.
Уверяли, что Виргинский, при объявлении ему женой отставки, сказал ей: "Друг
мой, до сих пор я только любил тебя, теперь уважаю", но вряд ли в самом деле
произнесено было такое древне-римское изречение; напротив, говорят,  навзрыд
плакал. Однажды, недели  две  после отставки,  все они,  всем  "семейством",
отправились  за город, в рощу кушать чай вместе с знакомыми. Виргинский  был
как-то  лихорадочно-весело  настроен и участвовал в танцах; но вдруг  и  без
всякой  предварительной ссоры  схватил гиганта  Лебядкина,  канканировавшего
соло, обеими руками за волосы, нагнул и начал таскать его с визгами, криками
и слезами. Гигант до того  струсил, что  даже  не защищался и всё время, как
его таскали,  почти  не прерывал молчания; но после таски  обиделся со  всем
пылом благородного человека.  Виргинский всю ночь на  коленях умолял жену  о
прощении;  но  прощения не  вымолил, потому что всё-таки не согласился пойти
извиниться пред Лебядкиным; кроме того, был обличен в скудости убеждений и в
глупости; последнее потому,  что,  объясняясь с женщиной, стоял на  коленях.
Штабс-капитан вскоре скрылся и явился опять в  нашем  городе только  в самое
последнее время,  с  своею сестрой  и  с новыми целями;  но  о нем  впереди.
Немудрено,  что  бедный  "семьянин"  отводил у  нас душу и  нуждался в нашем
обществе. О домашних  делах своих  он никогда впрочем у нас не высказывался.
Однажды  только,  возвращаясь со мною от Степана Трофимовича, заговорил было
отдаленно  о своем  положении, но  тут же, схватив  меня за  руку,  пламенно
воскликнул:
     - Это  ничего; это только частный случай;  это нисколько,  нисколько не
помешает "общему делу"!
     Являлись к нам в кружок  и случайные гости;  ходил жидок  Лямшин, ходил
капитан  Картузов.  Бывал некоторое  время один любознательный  старичок, но
помер. Привел-было  Липутин  ссыльного  ксендза  Слоньцевского, и  некоторое
время его принимали по принципу, но потом и принимать не стали.

IX.

     Одно  время  в  городе передавали  о  нас,  что  кружок  наш  рассадник
вольнодумства, разврата и безбожия; да и всегда крепился этот слух. А  между
тем у  нас  была одна  самая  невинная,  милая,  вполне русская  веселенькая
либеральная  болтовня.  "Высший  либерализм"  и  "высший  либерал",  то-есть
либерал  без  всякой   цели,  возможны   только   в  одной  России.  Степану
Трофимовичу, как и всякому остроумному человеку,  необходим был слушатель, и
кроме того необходимо  было  сознание о  том,  что он  исполняет высший долг
пропаганды идей. А наконец надобно же было с кем-нибудь выпить шампанского и
обменяться за  вином  известного  сорта  веселенькими  мыслями  о  России  и
"русском духе", о боге вообще  и о "русском боге" в особенности; повторить в
сотый  раз  всем  известные   и  всеми  натверженные   русские  скандалезные
анекдотцы. Не прочь  мы были и от городских сплетен, при чем доходили иногда
до  строгих высоко-нравственных приговоров.  Впадали и  в  общечеловеческое,
строго  рассуждали  о  будущей  судьбе  Европы и  человечества;  докторально
предсказывали,  что  Франция  после  цезаризма  разом  ниспадет  на  степень
второстепенного государства, и совершенно были уверены, что это ужасно скоро
и  легко  может сделаться. Папе давным-давно  предсказали мы  роль  простого
митрополита в объединенной Италии, и были совершенно убеждены, что весь этот
тысячелетний вопрос, в наш век гуманности, промышленности и железных  дорог,
одно  только  плевое дело.  Но ведь "высший русский  либерализм" иначе  и не
относится к делу. Степан Трофимович говаривал  иногда об искусстве и  весьма
хорошо, но несколько отвлеченно. Вспоминал иногда о друзьях своей молодости,
- всё о лицах, намеченных в истории нашего  развития, -вспоминал с умилением
и благоговением, но несколько  как бы с завистью. Если уж  очень становилось
скучно,  то  жидок  Лямшин   (маленький  почтамтский  чиновник),  мастер  на
фортепиано,  садился играть, а в антрактах представлял свинью, грозу, роды с
первым криком ребенка, и пр.  и пр.; для того только  и приглашался. Если уж
очень  подпивали,  - а  это случалось, хотя  и  не часто, - то  приходили  в
восторг,  и даже  раз хором,  под аккомпанемент Лямшина, пропели Марсельезу,
только  не  знаю, хорошо ли вышло.  Великий  день девятнадцатого февраля  мы
встретили восторженно, и задолго еще начали  осушать  в честь его тосты. Это
было еще давно-давно, тогда еще не  было ни Шатова, ни Виргинского, и Степан
Трофимович еще жил в одном доме  с Варварой Петровной.  За несколько времени
до  великого  дня,  Степан  Трофимович  повадился-было  бормотать  про  себя
известные, хотя  несколько  неестественные  стихи,  должно  быть  сочиненные
каким-нибудь прежним либеральным помещиком:

     "Идут мужики и несут топоры,
     Что-то страшное будет".

     Кажется, что-то в  этом роде, буквально не помню. Варвара Петровна  раз
подслушала  и крикнула ему: "вздор, вздор!" и вышла во  гневе. Липутин,  при
этом случившийся, язвительно заметил Степану Трофимовичу:
     - А жаль, если  господам помещикам бывшие их крепостные и  в самом деле
нанесут на радостях некоторую неприятность.