БОБОК

     На этот раз помещаю "Записки одного лица". Это не я;  это совсем другое
лицо. Я думаю, более не надо никакого предисловия.

     ЗАПИСКИ ОДНОГО ЛИЦА

     Семен Ардальонович третьего дня мне как раз:

     -- Да будешь ли ты, Иван Иваныч, когда-нибудь трезв, скажи на милость?

     Странное  требование. Я не обижаюсь, я человек  робкий;  но, однако же,
вот  меня  и  сумасшедшим  сделали.  Списал  с  меня  живописец  портрет  из
случайности:  "Все-таки  ты,  говорит,  литератор".  Я дался, он и выставил.
Читаю:  "Ступайте  смотреть  на это  болезненное, близкое  к  помешательству
лицо".

     Оно пусть, но  ведь как же, однако, так прямо в печати?  В печати  надо
все благородное; идеалов надо, а тут...

     Скажи по крайней мере  косвенно, на то  тебе слог. Нет, он косвенно уже
не  хочет. Ныне юмор и хороший  слог исчезают и ругательства заместо остроты
принимаются. Я не обижаюсь:
     не бог знает какой литератор, чтобы  с ума сойти. Написал повесть -- не
напечатали. Написал  фельетон -- отказали. Этих фельетонов я много по разным
редакциям носил, везде отказывали: "Соли, говорят, у вас нет".

     -- Какой же тебе соли, -- спрашиваю с насмешкою. -- аттической?

     Даже и не понимает. Перевожу больше книгопродавцам с французского. Пишу
и объявления  купцам: "Редкость!  Красненький, дескать,  чай,  с собственных
плантаций..." За панегирик его превосходительству покойному Петру Матвеевичу
большой куш  хватил.  "Искусство  нравиться  дамам" по  заказу книгопродавца
составил.  Вот этаких книжек я  штук шесть в моей  жизни  пустил. Вольтеровы
бонмо хочу собрать,  да боюсь,  не пресно  ли нашим покажется.  Какой теперь
Вольтер; нынче дубина, а не Вольтер!  Последние зубы друг другу повыбили! Ну
вот  и вся моя  литературная  деятельность. Разве что  безмездно  письма  по
редакциям  рассылаю, за  моего полною подписью. Все увещания и  советы  даю,
критикую и путь указую. В  одну редакцию на прошлой неделе сороковое  письмо
за два года послал; четыре рубля на одни почтовые марки истратил. Характер у
меня скверен, вот что.

     Думаю, что  живописец списал меня не литературы ради, а ради  двух моих
симметрических бородавок  на лбу:  феномен,  дескать. Идеи-то  нет,  так они
теперь  на феноменах выезжают. Ну и как же  у него на портрете  удались  мои
бородавки, -- живые! Это они реализмом зовут.

     А насчет помешательства, так у  нас прошлого года многих в  сумасшедшие
записали. И каким слогом: "При  таком, дескать, самобытном таланте... и  вот
что под самый конец оказалось... впрочем, давно уже надо было предвидеть..."
Это  еще довольно хитро; так что с точки чистого искусства  даже и похвалить
можно. Ну а  те вдруг  еще умней воротились. То-то,  свести-то  с  ума у нас
сведут, а умней-то еще никого не сделали.

     Всех  умней, по-моему, тот,  кто хоть  раз в месяц самого  себя дураком
назовет, -- способность ныне неслыханная! Прежде, по крайности,  дурак  хоть
раз в год знал про себя, что он дурак, ну а теперь ни-ни. И до того замешали
дела, что дурака от умного не отличишь. Это они нарочно сделали.

     Припоминается мне  испанская  острота,  когда французы, два с половиною
века назад, выстроили у себя первый сумасшедший дом: "Они заперли всех своих
дураков в особенный дом, чтобы  уверить,  что сами  они люди  умные". Оно  и
впрямь, тем, что другого  запрешь в сумасшедший, своего ума не докажешь. "К.
с ума сошел, значит, теперь мы умные". Нет, еще не значит.

     Впрочем, черт... и что я  с своим умом развозился: брюзжу, брюзжу. Даже
служанке надоел. Вчера заходил приятель:  "У  тебя, говорит, слог  меняется,
рубленый. Рубишь,  рубишь --  и  вводное предложение, потом к  вводному  еще
вводное,  потом  в скобках еще что-нибудь вставишь,  а потом опять зарубишь,
зарубишь..."

     Приятель прав. Со мной что-то странное происходит. И характер меняется,
и  голова болит. Я  начинаю видеть и  слышать какие-то странные вещи. Не  то
чтобы голоса, а так как будто кто подле: "Бобок, бобок, бобок!"

     Какой такой бобок? Надо развлечься.
     ______________

     Ходил развлекаться, попал на похороны. Дальний родственник. Коллежский,
однако,  советник. Вдова,  пять  дочерей,  вое  девицы.  Ведь это  только по
башмакам,   так  во  что  обойдется!  Покойник  добывал,  ну  а  теперь   --
пенсионишка. Подожмут хвосты. Меня принимали всегда нерадушно. Да и не пошел
бы я и теперь, если бы  не экстренный такой случай. Провожал  до кладбища  в
числе  других; сторонятся от меня  и гордятся.  Вицмундир  мой действительно
плоховат. Лет  двадцать  пять,  я  думаю,  не  бывал  на  кладбище;  вот еще
местечко!

     Во-первых, дух. Мертвецов пятнадцать  наехало. Покровы разных цен; даже
было два катафалка: одному генералу и  одной какой-то барыне. Много скорбных
лиц,  много и притворной скорби,  а  много  и  откровенной веселости. Причту
нельзя пожаловаться: доходы. Но дух, дух. Не желал бы быть  здешним духовным
лицом.

     В  лица  мертвецов  заглядывал  с  осторожностью,  не  надеясь  на  мою
впечатлительность.  Есть  выражения мягкие, есть и неприятные. Вообще улыбки