не хороши, а у иных даже очень. Не люблю; снятся.

     За обедней вышел из церкви на воздух; день  был сероват, но сух. Тоже и
холодно;  ну да  ведь  и октябрь же. Походил по  могилкам.  Равные  разряды.
Третий разряд в  тридцать рублей: и прилично и не так  дорого.  Первые два в
церкви и под папертью;
     ну, это кусается. В третьем разряде за этот раз хоронили человек шесть,
в том числе генерала и барыню.

     Заглянул  в  могилки  -- ужасно: вода, и какая вода! Совершенно зеленая
и... ну  да уж  что!  Поминутно  могильщик  выкачивал черпаком.  Вышел, пока
служба,  побродить  за врата. Тут  сейчас  богадельня, а немного подальше  и
ресторан. И так себе, недурной ресторанчик: и закусить и все. Набилось много
и из провожатых. Много заметил веселости и одушевления искреннего. Закусил и
выпил.

     Затем участвовал собственноручно в отнесении  гроба из церкви к могиле.
Отчего  это  мертвецы  в  гробу делаются  так тяжелы?  Говорят, по  какой-то
инерции, что тело  будто бы как-то уже не управляется  самим... или какой-то
вздор в этом роде;
     противоречит механике и здравому смыслу. Не люблю, когда при одном лишь
общем  образовании суются у нас разрешать специальности; а у нас это сплошь.
Штатские  лица любят судить о  предметах  военных и даже фельдмаршальских, а
люди  с инженерным  образованием судят  больше  о  философии  и политической
экономии.

     На литию не поехал. Я горд, я если  меня принимают только по экстренной
необходимости, то чего же таскаться по их  обедам, хотя бы и похоронным?  Не
понимаю только, зачем остался на кладбище; сел  на памятник и соответственно
задумался.

     Начал с московской выставки, а кончил об удивлении, говоря вообще как о
теме. Об "удивлении" я вот что вывел:

     "Всему  удивляться, конечно,  глупо,  а  ничему  не  удивляться гораздо
красивее  и почему-то  признано  за хороший тон. Но вряд ли так в  сущности.
По-моему, ничему  не удивляться гораздо глупее,  чем всему удивляться.  Да и
кроме того:  ничему не удивляться почти то же,  что  ничего и не уважать. Да
глупый человек и не может уважать".

     -- Да  я  прежде  всего желаю уважать.  Я  жажду уважать, -- сказал мне
как-то раз на днях один мой знакомый.

     Жаждет он уважать!  И боже, подумал я, что бы с тобой  было, если б  ты
это дерзнул теперь напечатать!

     Тут-то я и забылся. Не  люблю читать надгробных надписей; вечно то  же.
На плите подле меня лежал недоеденный бутерброд:  глупо и не к месту. Скинул
его на землю, так как это не хлеб, а  лишь бутерброд. Впрочем, на землю хлеб
крошить,  кажется,  не  грешно; это  на  пол грешно. Справиться в  календаре
Суворина.

     Надо полагать, что я  долго сидел, даже слишком; то есть даже прилег на
длинном камне  в виде мраморного  гроба. И  как это так случилось, что вдруг
начал  слышать  разные  вещи?  Не  обратил  сначала  внимания  и  отнесся  с
презрением. Но, однако, разговор  продолжался.  Слышу  -- звуки глухие,  как
будто  рты  закрыты  подушками;  и  при  всем  том внятные  и очень близкие.
Очнулся, присел и стал внимательно вслушиваться.

     --  Ваше превосходительство, это просто никак невозможно-с. Вы объявили
в  червях,  я  вистую, и  вдруг у вас  семь  в  бубнах. Надо было условиться
заранее насчет бубен-с.

     -- Что же, значит, играть наизусть? Где же привлекательность?

     -- Нельзя, ваше  превосходительство,  без  гарантии никак  нельзя. Надо
непременно с болваном, и чтоб была одна темная сдача.

     -- Ну, болвана здесь не достанешь.

     Какие  заносчивые, однако,  слова! И странно  и неожиданно.  Один такой
веский и солидный голос, другой как бы мягко услащенный; не поверил бы, если
б не слышал сам. На литии я, кажется,  не был. И, однако, как же это здесь в
преферанс, и какой  такой генерал?  Что раздавалось из-под могил,  в том  не
было и сомнения. Я нагнулся и прочел надпись на памятнике:

     "Здесь покоится  тело  генерал-майора Первоедова...  таких-то  и  таких
орденов кавалера". Гм. "Скончался  в августе сего года... пятидесяти семи...
Покойся, милый прах, до радостного утра!"

     Гм, черт, в самом деле генерал! На  другой могилке, откуда шел льстивый
голос, еще не было памятника;  была только плитка; должно быть, из новичков.
По голосу надворный советник.

     -- Ох-хо-хо-хо! -- послышался совсем уже новый голос, саженях в пяти от
генеральского  места и уже совсем из-под свежей могилки, --  голос мужской и
простонародный, но расслабленный на благоговейно-умиленный манер.

     -- Ох-хо-хо-хо!

     --  Ах,  опять он икает!  --  раздался вдруг брезгливый и  высокомерный
голос раздраженной дамы, как бы высшего света. -- Наказание  мне подле этого
лавочника!

     -- Ничего я  не  икал, да и  пищи  не  принимал, а одно  лишь  это  мое
естество.  И  все-то вы, барыня, от ваших здешних  капризов никак не  можете
успокоиться..

     -- Так зачем вы сюда легли?