-- Положили меня, положили  супруга и малые детки,  а не сам  я возлег.
Смерти таинство! И  не лег бы я подле вас ни за  что,  ни за какое  злато; а
лежу  по собственному  капиталу, судя  по цене-с.  Ибо это мы  всегда можем,
чтобы за могилку нашу по третьему разряду внести.

     -- Накопил; людей обсчитывал?

     -- Чем  вас обсчитаешь-то, коли с января почитай никакой вашей уплаты к
нам не было. Счетец на вас в лавке имеется.

     --  Ну уж  это глупо; здесь, по-моему,  долги разыскивать  очень глупо!
Ступайте наверх. Спрашивайте у племянницы; она наследница.

     -- Да уж где теперь спрашивать и  куда пойдешь. Оба достигли  предела и
пред судом божиим во гресех равны.

     -- Во гресех!  -- презрительно передразнила покойница. -- И  не  смейте
совсем со мной говорить!

     -- Ох-хо-хо-хо!

     -- Однако лавочник-то барыни слушается, ваше превосходительство.

     -- Почему же бы ему не слушаться?

     --  Ну  да  известно,  ваше  превосходительство,  так  как здесь  новый
порядок.

     -- Какой же это новый порядок?

     -- Да ведь мы, так сказать, умерли, ваше превосходительство.

     -- Ах, да! Ну все же порядок...

     Ну, одолжили, нечего сказать, утешили! Если уж здесь  до того дошло, то
чего же спрашивать  в верхнем-то  этаже? Какие, однако же, штуки! Продолжал,
однако, выслушивать, хотя и с чрезмерным негодованием.

     --  Нет, я бы пожил! Нет...  я, знаете... я бы пожил! -- раздался вдруг
чей-то  новый голос, где-то в промежутке между  генералом  и раздражительной
барыней.

     -- Слышите, ваше превосходительство, наш  опять  за то же.  По  три дня
молчит-молчит, и вдруг: "Я бы пожил,  нет,  я бы пожил!" И  с таким, знаете,
аппетитом, хи-хи!

     -- И с легкомыслием.

     -- Пронимает его,  ваше превосходительство, и, знаете, засыпает, совсем
уже засыпает, с апреля ведь здесь, и вдруг: "Я бы пожил!"

     -- Скучновато, однако, -- заметил его превосходительство.

     -- Скучновато, ваше превосходительство, разве Авдотью Игнатьевну  опять
пораздразнить, хи-хи?

     -- Нет уж, прошу уволить. Терпеть не могу этой задорной криксы.

     -- А я, напротив, вас обоих терпеть  не могу, -- брезгливо откликнулась
крикса. -- Оба вы самые прескучные и ничего не умеете рассказать идеального.
Я про вас,  ваше превосходительство, --  не  чваньтесь, пожалуйста,  -- одну
историйку знаю, как вас из-под одной супружеской кровати поутру лакей щеткой
вымел.

     -- Скверная женщина! -- сквозь зубы проворчал генерал.

     -- Матушка,  Авдотья Игнатьевна,  --  возопил  вдруг опять лавочник, --
барынька ты моя, скажи ты мне, зла не помня, что ж я по мытарствам это хожу,
али что иное деется?..

     -- Ах, он опять за то же, так я и предчувствовала,  потому слышу дух от
него, дух, а это он ворочается!

     -- Не ворочаюсь я, матушка, и нет от меня никакого такого особого духу,
потому  еще  в полном нашем теле как есть сохранил себя, а вот вы, барынька,
так  уж тронулись,  --  потому  дух  действительно  нестерпимый, даже  и  по
здешнему месту. Из вежливости только молчу.

     -- Ах, скверный обидчик! От самого так и разит, а он на меня.

     --  Ох-хо-хо-хо!  Хоша бы  сороковинки  наши скорее пристигли:  слезные
гласы их над собою услышу, супруги вопль и детей тихий плач!..

     --  Ну, вот  об  чем  плачет:  нажрутся кутьи и  уедут. Ах, хоть бы кто
проснулся!

     -- Авдотья Игнатьевна,  --  заговорил льстивый  чиновник  --  Подождите
капельку, новенькие заговорят.

     -- А молодые люди есть между ними?

     -- И молодые есть, Авдотья Игнатьевна. Юноши даже есть.

     -- Ах, как бы кстати!

     -- А что, не начинали еще? -- осведомился его превосходительство.

     -- Даже  и третьеводнишние еще  не  очнулись,  ваше превосходительство,
сами изволите знать,  иной  раз  по  неделе  молчат. Хорошо, что  их  вчера,
третьего дня и сегодня как-то разом вдруг навезли. А то ведь кругом сажен на