- Одурачили, сударь! Да просто вчуже досадно, зло пробирает, хоть и  не
моя одежа пропала. И по-моему, нет гадины хуже  вора  на  свете.  Иной  хоть
задаром берет, а этот твой труд, пот, за него пролитой, время  твое  у  тебя
крадет... Гадость, тьфу! говорить  не  хочется,  зло  берет.  Как  это  вам,
сударь, своего добра не жалко?
     - Да, оно правда, Астафий Иваныч; уж лучше сгори вещь, а вору  уступить
досадно, не хочется.
     - Да уж чего тут хочется! Конечно, вор вору розь... А был,  сударь,  со
мной один случай, что попал я и на честного вора.
     - Как на честного! Да какой же вор честный, Астафий Иваныч?
     - Оно, сударь, правда! Какой же вор честный,  и  не  бывает  такого.  Я
только хотел сказать, что честный, кажется, был  человек,  а  украл.  Просто
жалко было его.
     - А как это было, Астафий Иваныч?
     - Да было, сударь, тому назад года два. Пришлось мне тогда  без  малого
год быть без места, а когда еще доживал я на месте,  сошелся  со  мной  один
пропащий совсем человек. Так, в харчевне сошлись. Пьянчужка такой, потаскун,
тунеядец, служил прежде где-то, да его за пьяную жизнь уж  давно  из  службы
выключили. Такой недостойный! ходил он уж бог знает  в  чем!  Иной  раз  так
думаешь, есть ли рубашка у него под шинелью; все, что ни заведется, пропьет.
Да не буян; характером смирен, такой ласковый,  добрый,  и  не  просит,  все
совестится: ну, сам видишь, что хочется выпить  бедняге,  и  поднесешь.  Ну,
так-то я с ним и сошелся, то есть он ко мне привязался... мне-то все  равно.
И какой был человек! Как собачонка привяжется, ты туда - и он  за  тобой;  а
всего  один  раз  только  виделись,  мозгляк  такой!   Сначала   пусти   его
переночевать - ну, пустил; вижу, и паспорт в порядке, человек ничего! Потом,
на другой день, тоже пусти его ночевать, а там и  на  третий  пришел,  целый
день на окне просидел; тоже ночевать остался. Ну, думаю, навязался ж  он  на
меня: и пой и корми его, да еще ночевать пускай - вот бедному  человеку,  да
еще нахлебник на шею садится. А прежде он тоже,  как  и  ко  мне,  к  одному
служащему хаживал, привязался к нему, вместе все пили; да тот спился и  умер
с какого-то горя. А этого звали Емелей, Емельяном Ильичом. Думаю, думаю: как
мне с ним быть? прогнать его  -  совестно,  жалко:  такой  жалкий,  пропащий
человек, что и господи! И бессловесный такой, не просит, сидит себе,  только
как собачонка в глаза тебе  смотрит.  То  есть  вот  как  пьянство  человека
испортит! Думаю про себя: как скажу я ему: ступай-ка ты,  Емельянушка,  вон;
нечего тебе делать у меня; не к тому попал; самому  скоро  перекусить  будет
нечем, как же мне держать тебя на своих харчах? Думаю, сижу, что он сделает,
как я такое скажу ему? Ну, и вижу сам про себя, как бы долго  он  глядел  на
меня, когда бы услыхал мою речь, как бы долго сидел и не понимал  ни  слова,
как бы потом, когда вдомек бы взял, встал бы с окна, взял  бы  свой  узелок,
как теперь вижу, клетчатый,  красный,  дырявый,  в  который  бог  знает  что
завертывал и всюду с собой носил, как бы оправил свою шинелишку, так, чтоб и
прилично было, и тепло, да и дырьев было бы  не  видать,  -  деликатный  был
человек! как бы отворил потом дверь да и вышел бы с слезинкой  на  лестницу.
Ну, не пропадать же совсем человеку... жалко  стало!  А  тут  потом,  думаю,
мне-то самому каково! Постой же, смекаю про себя, Емельянушка, недолго  тебе
у меня пировать; вот скоро съеду, тогда не найдешь.  Ну-с,  сударь,  съехали
мы; тогда еще Александр Филимонович, барин  (теперь  покойник,  царство  ему
небесное), говорят: очень остаюсь тобою доволен, Астафий, воротимся  все  из
деревни, не забудем тебя, опять возьмем. А я у них в дворецких  проживал,  -
добрый был барин, да умер в том же году. Ну, как проводили  мы  их,  взял  я
свое добро, деньжонок кой-какие было, думаю, попокоюсь себе, да и съехал я к
одной старушоночке, угол занял у ней. А у ней и всего-то один угол свободный
был. Тоже в нянюшках где-то была, так теперь особо жила,  пансион  получала.
Ну, думаю, прощай теперь, Емельянушка, родной человек, не найдешь  ты  меня!
Что  ж,  сударь,  думаете?  Воротился  я  повечеру  (к  знакомому   человеку
повидаться ходил) и первого вижу Емелю, сидит себе  у  меня  на  сундуке,  и
клетчатый узелок подле него, сидит в  шинелишке,  меня  поджидает...  да  от
скуки еще книжку церковную у старухи взял, вверх ногами держит.  Нашел-таки!
И руки у меня опустились. Ну, думаю, нечего делать, - зачем сначала не гнал?
Да прямо и спрашиваю: "Принес ли паспорт, Емеля?"
     Я тут, сударь, сел да начал раздумывать: что ж он,скитающийся  человек,
много ль помехи мне сделает? И  вышло,  по  раздумье,  что  немногого  будет
стоить помеха. Кушать ему надо, думаю. Ну, хлебца  кусочек  утром,  да  чтоб
приправа посмачнее была, так лучку купить. Да в полдень ему тоже  хлебца  да
лучку дать; да повечерять  тоже  лучку  с  квасом  да  хлебца,  если  хлебца
захочет. А навернутся щи какие-нибудь, так мы уж оба по горлышко сыты.  Я-то
есть много не ем, а пьющий человек, известно, ничего не ест: ему  бы  только
настоечки да зелена винца. Доконает он меня на питейном, подумал я,  да  тут
же, сударь, и другое в голову пришло, и ведь как забрало меня. Да  так,  что
вот если б Емеля ушел, так я бы жизни не рад был... Порешил же я тогда  быть
ему отцом-благодетелем. Воздержу, думаю,  его  от  злой  гибели,  отучу  его
чарочку знать! Постой же ты, думаю: ну, хорошо, Емеля, оставайся, да  только
держись теперь у меня, слушай команду!
     Вот и думаю себе: начну-ка я его теперь к работе какой приучать, да  не
вдруг; пусть сперва погуляет маленько, а я меж тем приглянусь, поищу, к чему
бы такому, Емеля, способность найти в  тебе.  Потому  что  на  всякое  дело,
сударь, наперед всего человеческая  способность  нужна.  И  стал  я  к  нему
втихомолку приглядываться. Вижу: отчаянный ты человек, Емельянушка! Начал я,
сударь, сперва с доброго слова: так и сяк, говорю, Емельян Ильич, ты  бы  на
себя посмотрел да как-нибудь там пооправился.
     - Полно гулять! Смотри-ка, в отрепье весь  ходишь,  шинелишка-то  твоя,
простительно сказать, на решето годится; нехорошо! Пора бы,  кажется,  честь
знать. - Сидит, слушает меня, понуря голову, мой Емельянушка. Чего,  сударь!
Уж до того дошел, что язык пропил, слова путного сказать не  умеет.  Начнешь
ему про огурцы, а он тебе на бобах откликается! слушает меня, долго слушает,
а потом и вздохнет.
     - Чего ж ты вздыхаешь, спрашиваю, Емельян Ильич?
     - Да так-с, ничего, Астафий Иваныч, не беспокойтесь. А вот сегодня  две
бабы, Астафий Иваныч, подрались на улице, одна у другой  лукошко  с  клюквой
невзначай рассыпала.
     - Ну, так что ж?
     - А другая за то ей нарочно ее же лукошко с клюквой рассыпала,  да  еще
ногой давить начала.
     - Ну, так что ж, Емельян Ильич?
     - Да ничего-с, Астафий Иваныч, я только так.
     "Ничего-с, только так. Э-эх! думаю, Емеля, Емелюшка! пропил-прогулял ты
головушку!.."
     - А то барин ассигнацию обронил  на  панели  в  Гороховой,  то  бишь  в