- Нет, говорит, Астафий Иваныч, я ретуз-то ваших, энтого... вы,  может,
думаете, что, того, а я их не брал-с.
     - Да куда же бы пропасть им, Емельян Ильич?
     - Нет, говорит, Астафий Иваныч; не видал совсем.
     - Что же, Емельян Ильич, знать, уж они, как там ни есть, взяли да  сами
пропали?
     - Может, что и сами пропали, Астафий Иваныч.
     Я как выслушал его, как был - встал, подошел к окну, засветил светильню
да и сел работу тачать. Жилетку чиновнику, что под нами жил, переделывал.  А
у самого так вот и горит, так и воет в груди. То есть легче б, если б я всем
гардеробом печь затопил. Вот и почуял, знать, Емеля, что меня  зло  схватило
за сердце. Оно, сударь, коли злу человек  причастен,  так  еще  издали  чует
беду, словно перед грозой птица небесная.
     - А вот,  Астафий  Иванович,  -  начал  Емелюшка  (а  у  самого  дрожит
голосенок), - сегодня Антип Прохорыч, фельдшер, на кучеровой жене, что помер
намедни, женился...
     Я, то есть, так поглядел на него, да  уж  злостно,  знать,  поглядел...
Понял Емеля. Вижу: встает, подошел  к  кровати  и  начал  около  нее  что-то
пошаривать. Жду - долго возится, а сам все приговаривает: "Нет как нет, куда
бы им, шельмам, сгинуть!" Жду, что будет; вижу, полез Емеля под  кровать  на
корточках. Я и не вытерпел.
     - Чего вы, говорю, Емельян Ильич, на корточках-то ползаете?
     - А вот нет ли ретуз, Астафий Иваныч. Посмотреть, не завалились ли туда
куда-нибудь.
     - Да что вам, сударь, говорю (с досады величать его  начал),  что  вам,
сударь, за  бедного,  простого  человека,  как  я,  заступаться;  коленки-то
попусту ерзать!
     - Да что ж, Астафий Иваныч, я  ничего-с...  Оно,  может,  как-нибудь  и
найдутся, как поискать.
     - Гм... говорю; послушай-ка, Емельян Ильич!
     - Что, говорит, Астафий Иваныч?
     - Да не ты ли, говорю, их просто украл у меня, как вор и  мошенник,  за
мою хлеб-соль услужил? - То есть вот как, сударь, меня разобрало тем, что он
на коленках передо мной начал по полу ерзать.
     - Нет-с... Астафий Иванович...
     А сам, как был, так и остался под кроватью ничком. Долго  лежал;  потом
выполз. Смотрю: бледный совсем человек, словно простыня. Привстал, сел подле
меня на окно, этак минут с десять сидел.
     - Нет, говорит, Астафий Иваныч, - да вдруг и встал и подступил ко  мне,
как теперь смотрю, страшный как грех.
     - Нет, говорит,  Астафий  Иваныч,  я  ваших  ретуз,  того,  не  изволил
брать...
     Сам весь дрожит, себя в грудь пальцем трясущим тыкает,  а  голосенок-то
дрожит у него так, что я, сударь, сам оробел и словно прирос к окну.
     - Ну, говорю, Емельян Ильич,  как  хотите,  простите,  коли  я,  глупый
человек, вас попрекнул понапраслиной. А ретузы пусть их,  знать,  пропадают;
не пропадем без ретуз. Руки  есть,  слава  богу,  воровать  не  пойдем...  и
побираться у чужого бедного человека не будем; заработаем хлеба...
     Выслушал меня Емеля, постоял-постоял предо мной, смотрю -  сел.  Так  и
весь вечер просидел, не шелохнулся; уж я и ко сну  отошел,  все  на  том  же
месте Емеля  сидит.  Наутро  только,  смотрю,  лежит  себе  на  голом  полу,
скрючившись в своей шинелишке; унизился больно, так и  на  кровать  лечь  не
пришел. Ну, сударь, невзлюбил я его с этой поры,  то  есть  на  первых  днях
возненавидел. Точно это, примерно сказать, сын родной меня обокрал да  обиду
кровную мне причинил. Ах, думаю: Емеля, Емеля! А Емеля, сударь, недели с две
без просыпу пьет. То есть остервенился совсем, опился. С утра уйдет,  придет
поздней ночью, и в две недели хоть бы слово какое  я  от  него  услыхал.  То
есть, верно, это его самого тогда горе загрызло, или извести себя как-нибудь
хотел. Наконец, баста, прекратил, знать, все пропил и  сел  опять  на  окно.
Помню, сидел, молчал трое суток; вдруг,  смотрю:  плачет  человек.  То  есть
сидит, сударь, и плачет, да как! то есть просто колодезь, словно  не  слышит
сам, как слезы роняет. А тяжело, сударь, видеть, когда взрослый человек,  да
еще старик-человек, как Емеля, с беды-грусти плакать начнет.
     - Что ты, Емеля? - говорю.
     И всего его затрясло. Так и вздрогнул. Я, то есть, первый  раз  с  того
времени к нему речь обратил.
     - Ничего... Астафий Иваныч.
     - Господь с тобой, Емеля, пусть его все пропадает. Чего ты такой  совой
сидишь? - Жалко мне стало его.
     - Так-с, Астафий Иваныч, я не того-с. Работу какую-нибудь  хочу  взять,
Астафий Иваныч.
     - Какую же бы такую работу, Емельян Ильич?
     - Так, какую-нибудь-с. Может, должность какую найду-с, как и прежде;  я
уж ходил просить к Федосею Иванычу... Нехорошо мне  вас  обижать-с,  Астафий
Иваныч. Я, Астафий Иваныч, как, может быть, должность-то найду, так вам  все
отдам и за все харчи ваши вам вознаграждение представлю
     - Полно, Емеля, полно; ну, был грех такой, ну  -  и  прошел!  Прах  его
побери! Давай жить по-старому.
     - Нет-с, Астафий Иваныч, вы, может быть, все, того... а я  ваших  ретуз
не изволил брать...
     - Ну, как хочешь; господь с тобой, Емельянушка!
     - Нет-с, Астафий Иваныч. Я, видно, больше у вас не жилец.  Уж  вы  меня
извините, Астафий Иваныч.
     - Да господь с тобой, говорю: кто тебя, Емельян Ильич, обижает, с двора
гонит, я, что ли?
     - Нет-с, неприлично мне так жить у вас, Астафий Иваныч...  Я  лучше  уж
пойду-с...
     То есть разобиделся, наладил одно человек. Смотрю я на него, и  вправду
встал, тащит на плеча шинелишку.
     - Да куда ж ты, этово, Емельян Ильич? послушай ума-разума: что ты? куда
ты пойдешь?
     - Нет, уж вы прощайте, Астафий Иваныч, уж не держите  меня  (сам  опять
хнычет); я уж пойду от греха, Астафий Иванович. Вы уж не такие стали теперь.
     - Да какой не такой? такой! Да ты как дитя малое, неразумное, пропадешь
один, Емельян Ильич
     - Нет, Астафий Иваныч, вы вот, как уходите, сундук теперь запираете,  а
я, Астафий Иваныч, вижу и плачу... Нет, уж вы лучше  пустите  меня,  Астафий
Иваныч, и простите мне все, чем я в нашем сожительстве вам обиду нанес.
     Что ж, сударь? и ушел человек. День жду, вот, думаю, воротится к вечеру
- нет! Другой день нет, третий - нет. Испугался я, тоска меня  ворочает;  не