пью, не ем, не сплю. Обезоружил меня совсем человек! Пошел  я  на  четвертый
день ходить, во все кабачки заглядывал, спрашивал - нет, пропал Емельянушка!
     "Уж сносил ли ты свою голову победную? - думаю. - Может,  издох  где  у
забора пьяненький и теперь, как бревно гнилое, лежишь". Ни жив  ни  мертв  я
домой воротился. На другой  день  тоже  идти  искать  положил.  И  сам  себя
проклинаю, зачем я тому попустил, чтоб глупый человек на свою волю  ушел  от
меня. Только смотрю: чем свет, на пятый день (праздник был), скрипит  дверь.
Вижу, входит Емеля: синий такой и волосы все в грязи, словно спал на  улице;
исхудал весь, как лучина; снял шинелишку, сел ко мне на  сундук,  глядит  на
меня. Обрадовался я, да пуще прежнего тоска к моей душе припаялась. Оно  вот
как, сударь, выходит: случись, то есть, надо мной такой  грех  человеческий,
так я, право слово, говорю: скорей, как собака, издох бы,  а  не  пришел.  А
Емеля пришел! Ну, натурально, тяжело  человека  в  таком  положении  видеть.
Начал я его лелеять, ласкать, утешать. "Ну, говорю, Емельянушка, рад, что ты
воротился. Опоздал бы маленько прийти, я б и сегодня пошел по кабачкам  тебя
промышлять. Кушал ли ты?"
     - Кушал-с, Астафий Иваныч.
     - Полно, кушал ли? Вот, братец, щец  вчерашних  маленько  осталось;  на
говядине были, не пустые; а вот и лучку с хлебом. Покушай,  говорю:  оно  на
здоровье не лишнее.
     Подал я ему; ну, тут и увидал, что, может, три дня целых не ел человек,
-  такой  аппетит  оказался.  Это,  значит,  его  голод  ко   мне   пригнал.
Разголубился я, на него  глядя,  сердечного.  Сем-ка,  я  думаю,  в  штофную
сбегаю. Принесу ему отвести душу, да и покончим, полно! Нет у меня больше на
тебя злобы, Емельянушка! Принес винца. Вот, говорю,  Емельян  Ильич,  выпьем
для праздника. Хочешь выпить? оно здорово.
     Протянул было он  руку,  этак  жадно  протянул,  уж  взял  было,  да  и
остановился; подождал маленько; смотрю: взял, несет ко рту, плескает у  него
винцо на рукав. Нет, донес ко рту, да тотчас и поставил на стол.
     - Что ж, Емельянушка?
     - Да нет; я, того... Астафий Иваныч.
     - Не выпьешь, что ли?
     - Да я, Астафий Иваныч, так уж... не буду больше пить, Астафий Иваныч.
     - Что ж, ты совсем перестать собрался, Емелюшка, или только сегодня  не
будешь?

     Промолчал. Смотрю: через минуту положил на руку голову.
     - Что ты, уж не заболел ли, Емеля?
     - Да так, нездоровится, Астафий Иваныч.
     Взял я его и положил на постель. Смотрю, и вправду худо: голова  горит,
а самого трясет лихорадкой. Посидел я день над ним; к ночи хуже. Я ему квасу
с маслом и с луком смешал, хлебца подсыпал. Ну, говорю: тюри покушай,  авось
будет лучше! Мотает головой. "Нет, говорит, я уж сегодня  обедать  не  буду,
Астафий Иваныч". Чаю ему приготовил,  старушоночку  замотал  совсем,  -  нет
ничего лучше. Ну, думаю, плохо! Пошел я на третье утро к врачу. У  меня  тут
медик Костоправов знакомый жил. Еще прежде, когда  я  у  Босомягиных  господ
находился, познакомились: лечил он меня. Пришел медик, посмотрел.  "Да  нет,
говорит, оно плохо. Нечего было, говорит, и посылать  за  мной.  А  пожалуй,
дать ему порошков". Ну, порошков-то я не дал; так, думаю, балуется медик:  а
между тем наступил пятый день.
     Лежал он, сударь, передо мной, кончался. Я  сидел  на  окне,  работу  в
руках держал. Старушоночка печку топила. Все молчим. У меня, сударь,  сердце
по нем, забулдыге, разрывается: точно это я сына родного хороню.  Знаю,  что
Емеля теперь на меня смотрит,  еще  с  утра  видел,  что  крепится  человек,
сказать что-то хочет, да, как видно, не смеет. Наконец,  взглянул  на  него;
вижу, тоска такая в глазах у бедняги, с меня глаз не сводит; а увидал, что я
гляжу на него, тотчас потупился.
     - Астафий Иванович!
     - Что, Емелюшка?
     - А вот если б, примером, мою шинеленочку в Толкучий снесть, так  много
ль за нее дали бы, Астафий Иваныч?
     - Ну, говорю, неведомо, много ли дали  бы.  Может,  и  трехрублевый  бы
дали, Емельян Ильич.
     А поди-ка понеси в самом деле, так и ничего бы не дали, кроме того  что
насмеялись бы тебе в глаза, что такую злосчастную вещь продаешь. Так  только
ему, человеку божию, зная норов его простоватый, в утеху сказал.
     - А я-то думал, Астафий Иваныч, что три рубля серебром за нее  положили
бы; она вещь суконная, Астафий Иваныч. Как же  трехрублевый,  коли  суконная
вещь?
     - Не знаю, говорю, Емельян Ильич; коль нести хочешь, так  конечно,  три
рубля нужно будет с первого слова просить.
     Помолчал немного Емеля; потом опять окликает:
     - Астафий Иваныч!
     - Что, спрашиваю, Емельянушка?
     - Вы продайте шинеленочку-то, как я помру, а меня в ней не хороните.  Я
и так полежу; а она вещь ценная; вам пригодиться может.
     Тут у меня так, сударь, защемило сердце, что и  сказать  нельзя.  Вижу,
что тоска предсмертная к человеку  подступает.  Опять  замолчали.  Этак  час
прошло времени. Посмотрел я на него сызнова: все  на  меня  смотрит,  а  как
встретился взглядом со мной, опять потупился.
     - Не хотите ли, говорю, водицы испить, Емельян Ильич?
     - Дайте, господь с вами, Астафий Иваныч
     Подал я ему испить. Отпил.
     - Благодарствую, говорит, Астафий Иваныч.
     - Не надо ль еще чего, Емельянушка?
     - Нет, Астафий Иваныч; ничего не надо; а я, того...
     - Что?
     - Энтого...
     - Чего такого, Емелюшка?
     - Ретузы-то... энтого... это я их взял у вас тогда... Астафий Иваныч...
     - Ну, господь, говорю, тебя простит, Емельянушка,  горемыка  ты  такой,
сякой, этакой! отходи с миром... А у самого, сударь, дух захватило  и  слезы
из глаз посыпались; отвернулся было я на минуту.
     - Астафий Иваныч...
     Смотрю: хочет Емеля мне что-то сказать;  сам  приподнимается,  силится,
губами шевелит... Весь вдруг покраснел, смотрит на меня... Вдруг вижу: опять
бледнеет, бледнеет, опал совсем во мгновенье; голову назад  закинул,  дохнул
раз да тут и богу душу отдал . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .  .
.                 .                  .                  .                  .