Петербургская поэма

ГЛАВА I

     Было без малого восемь  часов  утра,  когда  титулярный  советник  Яков
Петрович Голядкин очнулся после долгого сна,  зевнул,  потянулся  и  открыл,
наконец, совершенно глаза свои. Минуты с две, впрочем, лежал  он  неподвижно
на своей постели, как человек не вполне еще уверенный, проснулся ли он,  или
еще спит, наяву ли и в  действительности  ли  все,  что  около  него  теперь
совершается, или  -  продолжение  его  беспорядочных  сонных  грез.  Вскоре,
однакож, чувства господина Голядкина стали яснее и отчетливее принимать свои
привычные,    обыденные    впечатления.    Знакомо    глянули    на     него
зелено-грязноватые, закоптелые, пыльные стены его  маленькой  комнатки,  его
комод красного дерева, стулья под красное дерево, стол,  окрашенный  красною
краской,  клеенчатый  турецкий  диван  красноватого  цвета,  с  зелененькими
цветочками и, наконец, вчера впопыхах снятое платье и  брошенное  комком  на
диване. Наконец, серый осенний день, мутный и грязный, так сердито и с такой
кислой гримасою заглянул к нему сквозь тусклое окно и комнату, что  господин
Голядкин никаким уже образом не мог более сомневаться, что он находился не в
тридесятом царстве  каком-нибудь,  а  в  городе  Петербурге,  в  столице,  в
Шестилавочной улице, в четвертом этаже одного весьма большого,  капитального
дома, в собственной квартире своей. Сделав такое важное  открытие,  господин
Голядкин судорожно закрыл глаза, как бы сожалея о недавнем сне и  желая  его
воротить на минутку. Но через минуту он одним скачком выпрыгнул из  постели,
вероятно попав, наконец, в ту идею,  около  которой  вертелись  до  сих  пор
рассеянные, не приведенные в надлежащий  порядок  мысли  его.  Выпрыгнув  из
постели, он тотчас же подбежал к небольшому кругленькому зеркальцу, стоящему
на комоде. Хотя отразившаяся в зеркале заспанная, подслеповатая  и  довольно
оплешивевшая фигура была  именно  такого  незначительного  свойства,  что  с
первого взгляда не останавливала на себе решительно ничьего  исключительного
внимания, но, повидимому, обладатель ее остался совершенно доволен всем тем,
что увидел в зеркале.  "Вот  бы  штука  была,  -  сказал  господин  Голядкин
вполголоса, - вот бы штука была, если б я сегодня манкировал  в  чем-нибудь,
если б вышло, например, что-нибудь не так, - прыщик там какой-нибудь вскочил
посторонний или произошла  бы  другая  какая-нибудь  неприятность;  впрочем,
покамест недурно; покамест все идет хорошо". Очень обрадовавшись  тому,  что
все идет хорошо, господин Голядкин поставил зеркало на прежнее место, а сам,
несмотря на то, что был босиком и сохранял на себе  тот  костюм,  в  котором
имел обыкновение отходить ко сну, подбежал к окошку  и  с  большим  участием
начал что-то отыскивать глазами на дворе  дома,  на  который  выходили  окна
квартиры его. Повидимому, и то, что он  отыскал  на  дворе,  совершенно  его
удовлетворило; лицо его просияло самодовольной улыбкою. Потом,  -  заглянув,
впрочем, сначала за перегородку в каморку Петрушки,  своего  камердинера,  и
уверившись, что в ней нет Петрушки, - на цыпочках подошел к столу,  отпер  в
нем один ящик, пошарил в самом заднем уголку этого  ящика,  вынул,  наконец,
из-под старых пожелтевших бумаг и кой-какой дряни зеленый истертый бумажник,
открыл его осторожно, - и бережно и с наслаждением заглянул в самый дальний,
потаенный карман его. Вероятно,  пачка  зелененьких,  сереньких,  синеньких,
красненьких  и  разных  пестреньких  бумажек  тоже   весьма   приветливо   и
одобрительно глянула на господина Голядкина: с просиявшим лицом  положил  он
перед  собою  на  стол  раскрытый  бумажник  и  крепко  потер  руки  в  знак
величайшего удовольствия. Наконец  он  вынул  ее,  свою  утешительную  пачку
государственных ассигнаций, и, в сотый раз,  впрочем  считая  со  вчерашнего
дня, начал пересчитывать их, тщательно перетирая каждый листок между большим
и указательным пальцами. "Семьсот пятьдесят рублей ассигнациями!  -  окончил
он, наконец, полушепотом. - Семьсот пятьдесят рублей ... знатная сумма!  Это
приятная  сумма,  -  продолжал  он  дрожащим,   немного   расслабленным   от
удовольствия голосом, сжимая пачку в руках и  улыбаясь  значительно,  -  это
весьма приятная сумма! Хоть кому приятная сумма! Желал бы  я  видеть  теперь
человека, для которого эта сумма была бы ничтожною суммою? Такая сумма может
далеко повести человека..."
     "Однако что же это такое?" - подумал господин Голядкин,  -  да  где  же
Петрушка?". Все еще сохраняя тот  же  костюм,  заглянул  он  другой  раз  за
перегородку.  Петрушки  опять  не  нашлось  за  перегородкой,  а   сердился,
горячился и выходил из себя лишь один  поставленный  там  на  полу  самовар,
беспрерывно угрожая сбежать, и  что-то  с  жаром,  быстро  болтал  на  своем
мудреном языке, картавя и шепелявя господину Голядкину, - вероятно, то, что,
дескать, возьмите же меня, добрые люди, ведь я совершенно поспел и готов.
     "Черти бы взяли! - подумал господин  Голядкин.  -  Эта  ленивая  бестия
может, наконец, вывесть человека из последних границ; где  он  шатается?"  В
справедливом негодовании вошел  он  в  переднюю,  состоявшую  из  маленького
коридора, в конце которого находилась дверь в сени, крошечку приотворил  эту
дверь и увидел  своего  служителя,  окруженного  порядочной  кучкой  всякого
лакейского, домашнего и  случайного  сброда.  Петрушка  что-то  рассказывал,
прочие слушали.  По-видимому,  ни  тема  разговора,  на  самый  разговор  не
понравился господину Голядкину. Он немедленно кликнул Петрушку и возвратился
в комнату совсем недовольный, даже расстроенный.  "Эта  бестия  ни  за  грош
готова продать человека, а тем более барина, - подумал  он  про  себя,  -  и
продал, непременно продал, пари готов держать, что ни за копейку продал. Ну,
что?..."
     - Ливрею принесли, сударь.
     - Надень и пошел сюда.
     Надев  ливрею,  Петрушка,  глупо  улыбаясь,  вошел  в  комнату  барина.
Костюмирован  он  был  странно  донельзя.  На  нем  была   зеленая,   сильно
подержанная  лакейская  ливрея,  с  золотыми  обсыпавшимися   галунами,   и,
по-видимому, шитая на человека ростом на целый аршин выше Петрушки. В  руках
он держал шляпу, тоже с галунами и с зелеными  перьями,  а  при  бедре  имел
лакейский меч в кожаных ножнах.
     Наконец,  для  полноты  картины,  Петрушка,  следуя   любимому   своему
обыкновению ходить всегда в неглиже, по-домашнему,  был  и  теперь  босиком.
Господин Голядкин осмотрел Петрушку кругом и, повидимому,  остался  доволен.
Ливрея, очевидно была взята напрокат для  какого-то  торжественного  случая.
Заметно было еще, что во время осмотра Петрушка глядел с  каким-то  странным
ожиданием на  барина  и  с  необыкновенным  любопытством  следил  за  всяким
движением его, что крайне смущало господина Голядкина.
     - Ну, а карета?
     - И карета приехала.