- На весь день?
     - На весь день. Двадцать пять, ассигнацией.
     - И сапоги принесли?
     - И сапоги принесли.
     - Болван! не можешь сказать принесли-с. Давай их сюда.
     Изъявив  свое  удовольствие,  что  сапоги  пришлись  хорошо,   господин
Голядкин спросил чаю, умываться и бриться. Обрился  он  весьма  тщательно  и
таким же образом вымылся, хлебнул чаю наскоро и приступил в своему главному,
окончательному облачению: надел  панталоны  почти  совершенно  новые;  потом
манишку  с  бронзовыми  пуговками,  жилетку  с  весьма  яркими  и  приятными
цветочками; на шею повязал пестрый  шелковый  галстук  и,  наконец,  натянул
вицмундир тоже новехонький и тщательно вычищенный.  Одеваясь,  он  несколько
раз с любовью взглядывал на свои сапоги,  поминутно  приподымал  то  ту,  то
другую ногу, любовался фасоном и что-то все шептал  себе  под  нос,  изредка
подмигивая своей думке выразительною гримаскою. Впрочем, в это утро господин
Голядкин был крайне рассеян, потому что почти не заметил улыбочек  и  гримас
на свой счет помогавшего ему одеваться Петрушки. Наконец, справив  все,  что
следовало, совершенно одевшись, г-н Голядкин положил в карман свой бумажник,
полюбовался окончательно на Петрушку,  надевшего  сапоги  и  бывшего,  таким
образом, тоже в совершенной готовности, и, заметив, что все  уже  сделано  и
ждать уже более нечего, торопливо, суетливо, с маленьким трепетанием  сердца
сбежал с своей лестницы. Голубая извозчичья карета, с какими-то  гербами,  с
громом подкатилась к крыльцу.  Петрушка,  перемигиваясь  с  извозчиком  и  с
кое-какими зеваками, усадил своего барина в карету;  непривычным  голосом  и
едва сдерживая дурацкий смех, крикнул: "Пошел!", вскочил на запятки,  и  все
это, с шумом и громом, звеня и треща, покатилось на Невский проспект. Только
что голубой экипаж успел выехать за ворота, как господин Голядкин  судорожно
потер себе руки и залился тихим,  неслышным  смехом,  как  человек  веселого
характера,  которому  удалось  сыграть  славную  штуку  и  которой  он   сам
рад-радехонек. Впрочем, тотчас же после  припадка  веселости  смех  сменился
каким-то  странным  озабоченным  выражением  в  лице  господина   Голядкина.
Несмотря на то, что время было сырое и пасмурное, он опустил оба окна кареты
и заботливо начал высматривать направо и налево  прохожих,  тотчас  принимая
приличный и степенный вид,  как  только  замечал,  что  на  него  кто-нибудь
смотрит. На повороте с Литейной на Невский проспект он вздрогнул  от  одного
самого неприятного ощущения и, сморщась,  как  бедняга,  которому  наступили
нечаянно на мозоль, торопливо, даже  со  страхом  прижался  в  самый  темный
уголок своего экипажа. Дело в том, что он встретил двух  сослуживцев  своих,
двух молодых чиновников того ведомства, в котором  сам  состоял  на  службе.
Чиновники же, как  показалось,  господину  Голядкину,  были  тоже,  с  своей
стороны, в крайнем недоумении, встретив  таким  образом  своего  сотоварища;
даже один из них указал  пальцем  на  г-на  Голядкина.  Господину  Голядкину
показалось даже, что другой кликнул его громко по  имени,  что,  разумеется,
было весьма неприлично на улице. Герой наш притаился и не отозвался. "Что за
мальчишки! - начал он рассуждать сам с  собою.  -  Ну,  что  же  такого  тут
странного? Человек в экипаже; человеку нужно быть в экипаже, вот он  и  взял
экипаж. Просто дрянь! Я их знаю,  -  просто  мальчишки,  которых  еще  нужно
посечь! Им бы только в орлянку при жалованье да где-нибудь потаскаться,  вот
это их дело. Сказал бы им всем кое-что, да уж только..."  Господин  Голядкин
не  докончил  и  обмер.  Бойкая  пара  казанских  лошадок,  весьма  знакомая
господину Голядкину, запряженных в  щегольские  дрожки,  быстро  обгоняла  с
правой стороны его экипаж. Господин, сидевший на  дрожках,  нечаянно  увидев
лицо господина Голядкина, довольно неосторожно высунувшего  свою  голову  из
окошка кареты,  тоже,  по-видимому  крайне  был  изумлен  такой  неожиданной
встречей и, нагнувшись сколько мог, с  величайшим  любопытством  и  участием
стал заглядывать в тот угол кареты, куда герой наш поспешил было спрятаться.
Господин на  дрожках  был  Андрей  Филиппович,  начальник  отделения  в  том
служебном месте, в котором числился и господин Голядкин в качестве помощника
своего столоначальника. Господин Голядкин, видя, что Андрей Филиппович узнал
его совершенно, что глядит во все глаза и что спрятаться  никак  невозможно,
покраснел до ушей. "Поклониться иль нет? Отозваться иль нет? Признаться  иль
нет? - думал в неописанной тоске наш герой, - или прикинуться, что не  я,  а
кто-нибудь другой, разительно схожий со мною, и смотреть как  ни  в  чем  не
бывало? Именно не я, не я, да и только! - говорил господин Голядкин,  снимая
шляпу пред Андреем Филипповичем и не сводя с него глаз. -  Я,  я  ничего,  -
шептал он через силу, - я совсем ничего, это вовсе не я, Андрей  Филиппович,
это вовсе не я, не я, да и только". Скоро, однакож, дрожки обогнали  карету,
и  магнетизм  начальниковских  взоров  прекратился.  Однако   он   все   еще
краснел,улыбался, что-то бормотал про себя..."Дурак я был, что не отозвался,
-  подумал  он  наконец,  -  следовало  бы  просто  на  смелую  ногу   и   с
откровенностью,  не  лишенною  благородства:  дескать,  так  и  так,  Андрей
Филиппович, тоже приглашен на обед, да и только!" Потом, вдруг вспомнив, что
срезался, герой наш вспыхнул как огонь, нахмурил  брови  и  бросил  страшный
вызывающий взгляд в передний угол кареты, взгляд так и  назначенный  с  тем,
чтоб испепелить разом в прах всех врагов его. Наконец, вдруг, по вдохновению
какому-то, дернул  он  за  снурок,  привязанный  к  локтю  извозчика-кучера,
остановил карету и приказал поворотить назад, на Литейную. Дело в  том,  что
господину   Голядкину   немедленно   понадобилось,   для   собственного   же
спокойствия,  вероятно,  сказать  что-то  самое  интересное   доктору   его,
Крестьяну Ивановичу. И хотя с Крестьяном Ивановичем был он знаком  с  весьма
недавнего времени, именно посетил его всего  один  раз  на  прошлой  неделе,
вследствие кой-каких надобностей, но ведь доктор, как говорят, что духовник,
- скрываться было бы глупо, а знать пациента - его же обязанность. "Так  ли,
впрочем, будет все это, - продолжал наш герой, выходя из кареты  у  подъезда
одного пятиэтажного дома на Литейной,  возле  которого  приказал  остановить
свой экипаж, - так ли будет все это? Прилично ли  будет?  Кстати  ли  будет?
Впрочем, ведь что же, - продолжал он, подымаясь на лестницу, переводя дух  и
сдерживая биение сердца, имевшего у  него  привычку  биться  на  всех  чужих
лестницах, -  что  же?  ведь  я  про  свое,  и  предосудительного  здесь  не
имеется... Скрываться было бы глупо. Я вот таким-то образом  и  сделаю  вид,
что я ничего, а что так, мимоездом... Он увидит,  что  так  тому  и  следует
быть".
     Так  рассуждая,  господин  Голядкин  поднялся  до   второго   этажа   и
остановился перед квартирою пятого нумера, на дверях которого помещена  была
красная медная дощечка с надписью:

           К р е с т ь я н  И в а н о в и ч  Р у т е н ш п и ц,
             Д о к т о р  М е д и ц и н ы  и  Х и р у р г и и.

     Остановившись, герой наш поспешил придать своей  физиономии  приличный,