чувствую...
     - Скажите мне, пожалуйста, где вы живете теперь?
     - Где я живу теперь, Крестьян Иванович?
     - Да... я хочу... вы прежде, кажется, жили...
     - Жил, Крестьян Иванович, жил, жил и прежде. Как же не жить! -  отвечал
господин Голядкин, сопровождая слова свои маленьким смехом и немного  смутив
ответом своим Крестьяна Ивановича.
     - Нет, вы не так это приняли; я хотел с своей стороны...
     - Я тоже хотел, Крестьян Иванович, с своей стороны,  я  тоже  хотел,  -
смеясь, продолжал господин Голядкин. - Однако ж я, Крестьян Иванович, у  вас
засиделся совсем. Вы, надеюсь, позволите мне теперь... пожелать вам  доброго
утра...
     - Гм...
     - Да, Крестьян Иванович, я вас понимаю; я вас теперь вполне понимаю,  -
сказал наш герой, немного  рисуясь  перед  Крестьяном  Ивановичем.  -  Итак,
позвольте вам пожелать доброго утра...
     Тут герой наш шаркнул ножкой и вышел  из  комнаты,  оставив  в  крайнем
изумлении Крестьяна Ивановича. Сходя с докторской лестницы,  он  улыбался  и
радостно  потирал  себе  руки.  На  крыльце,  дохнув   свежим   воздухом   и
почувствовав себя на свободе, он даже действительно готов был признать  себя
счастливейшим смертным и потом прямо отправиться в департамент, - как  вдруг
у подъезда загремела карета; он взглянул и все  вспомнил.  Петрушка  отворял
уже дверцы. Какое-то странное и крайне неприятное  ощущение  охватило  всего
господина Голядкина. Он как будто бы покраснел на мгновение. Что-то кольнуло
его. Он уже стал было заносить свою  ногу  на  подножку  кареты,  как  вдруг
обернулся и посмотрел на окна Крестьяна  Ивановича.  Так  и  есть!  Крестьян
Иванович стоял у окна, поглаживал правой рукой свои  бакенбарды  и  довольно
любопытно смотрел на героя нашего.
     "Этот доктор глуп, - подумал господин Голядкин, забиваясь в  карету,  -
крайне глуп. Он, может быть, и хорошо своих  больных  лечит,  а  все-таки...
глуп, как бревно". Господин Голядкин уселся, Петрушка крикнул: "Пошел!" -  и
карета покатилась опять на Невский проспект.


ГЛАВА III

     Все это утро прошло в страшных хлопотах у господина Голядкина. Попав на
Невский  проспект,  герой  наш  приказал  остановиться  у  Гостиного  двора.
Выпрыгнув  из  своего  экипажа,  побежал  он  под  аркаду,  в  сопровождении
Петрушки, и пошел прямо в лавку серебряных и золотых изделий.  Заметно  было
уже по одному виду господина Голядкина, что у него хлопот полон рот  и  дела
страшная куча. Сторговав полный обеденный и чайный сервиз с лишком на тысячу
пятьсот рублей ассигнациями и выторговав себе в эту сумму  затейливой  формы
сигарочницу и полный серебряный  прибор  для  бритья  бороды,  приценившись,
наконец, еще к кое-каким в своем роде полезным и приятным вещицам,  господин
Голядкин кончил тем, что обещал завтра же зайти непременно или даже  сегодня
прислать за сторгованным, взял нумер лавки и,  выслушав  внимательно  купца,
хлопотавшего о задаточке, обещал в свое время и  задаточек.  После  чего  он
поспешно распростился  с  недоумевающим  купцом  и  пошел  вдоль  по  линии,
преследуемый целой стаей сидельцев, поминутно оглядываясь назад на  Петрушку
и тщательно отыскивая какую-нибудь  новую  лавку.  Мимоходом  забежал  он  в
меняльную лавочку и разменял всю свою  крупную  бумагу  на  мелкую,  и  хотя
потерял на промене, но зато все-таки разменял, и  бумажник  его  значительно
потолстел, что, повидимому, доставило  ему  крайнее  удовольствие.  Наконец,
остановился он в  магазине  разных  дамских  материй.  Наторговав  опять  на
знатную сумму, господин Голядкин и здесь обещал купцу зайти непременно, взял
нумер лавки и, на вопрос о задаточке, опять повторил, что будет в свое время
и задаточек.  Потом  посетил  и  еще  несколько  лавок;  во  всех  торговал,
приценялся к разным вещицам, спорил долго с купцами, уходил из лавки и  раза
по три возвращался, - одним словом, оказывал необыкновенную деятельность. Из
Гостиного двора герой наш отправился в один известный мебельный магазин, где
сторговал  мебели  на  шесть  комнат,  полюбовался  одним  модным  и  весьма
затейливым дамским туалетом в последнем вкусе и, уверив купца,  что  пришлет
за всем непременно,  вышел  из  магазина,  по  своему  обычаю,  с  обещанием
задаточка, потом заехал еще кое-куда и поторговал кое-что. Одним словом,  не
было, повидимому, конца его хлопотам. Наконец все это, кажется, сильно стало
надоедать самому господину Голядкину. Даже, и бог знает  по  какому  случаю,
стали его терзать ни того ни с сего угрызения  совести.  Ни  за  что  бы  не
согласился он теперь встретиться, например, с Андреем Филипповичем или  хоть
с Крестьяном Ивановичем. Наконец,  городские  часы  пробили  три  пополудни.
Когда господин Голядкин сел окончательно в  карету,  из  всех  приобретений,
сделанных им в  это  утро,  оказалась  в  действительности  лишь  одна  пара
перчаток и  стклянка  духов  в  полтора  рубля  ассигнациями.  Так  как  для
господина Голядкина было еще довольно рано, то он и приказал  своему  кучеру
остановиться возле одного  известного  ресторана  на  Невском  проспекте,  о
котором доселе он знал лишь понаслышке, вышел из кареты и побежал  закусить,
отдохнуть и выждать известное время.
     Закусив так, как закусывает человек, у которого в  перспективе  богатый
званый обед, то есть перехватив  кое-что,  чтобы,  как  говорится,  червячка
заморить, и выпив одну рюмочку водки, господин Голядкин уселся в креслах  и,
скромно осмотревшись кругом, мирно пристроился к  одной  тощей  национальной
газетке. Прочтя строчки две, он встал, посмотрелся в  зеркало,  оправился  и
огладился; потом подошел к окну и поглядел, тут ли его карета... потом опять
сел на место и взял газету. Заметно  было,  что  герой  наш  был  в  крайнем
волнении. Взглянув на часы и  видя,  что  еще  только  четверть  четвертого,
следовательно, еще остается порядочно ждать, а вместе с тем и рассудив,  что
так сидеть неприлично, господин Голядкин приказал подать  себе  шоколаду,  к
которому, впрочем, в настоящее время  большой  охоты  не  чувствовал.  Выпив
шоколад и заметив, что время немного  подвинулось,  вышел  он  расплатиться.
Вдруг кто-то ударил его по плечу.
     Он обернулся и  увидел  пред  собою  своих  сослуживцев-товарищей,  тех
самых, с которыми встретился утром на Литейной, - ребят еще весьма молодых и
по летам и по чину. Герой наш был с ними ни то ни се,  ни  в  дружбе,  ни  в
открытой  вражде.  Разумеется,  соблюдалось   приличие   с   обеих   сторон;
дальнейшего же сближения не было, да и быть не могло.  Встреча  в  настоящее
время была крайне неприятна господину Голядкину. Он немного поморщился и  на
минуту смешался.
     - Яков Петрович, Яков Петрович! - защебетали  оба  регистратора,  -  вы
здесь? по какому...
     - А! это вы, господа! - перебил  поспешно  господин  Голядкин,  немного