сконфузясь  и  скандализируясь  изумлением  чиновников  и   вместе   с   тем
короткостию их обращения, но, впрочем, делая развязного и молодца  поневоле.
- Дезертировали, господа, хе-хе-хе!.. - Тут даже, чтоб  не  уронить  себя  и
снизойти  до  канцелярского  юношества,  с  которым  всегда  был  в  должных
границах,  он  попробовал  было  потрепать  одного  юношу   по   плечу;   но
популярность в  этом  случае  не  удалась  господину  Голядкину,  и,  вместо
прилично-короткого жеста, вышло что-то совершенно другое.
     - Ну, а что, медведь наш сидит?..
     - Кто это, Яков Петрович?
     - Ну, медведь-то, будто не знаете, кого медведем  зовут?..  -  Господин
Голядкин засмеялся и отвернулся к приказчику взять с него сдачу. - Я  говорю
про Андрея Филипповича, господа, - продолжал он, кончив с приказчиком  и  на
этот раз с весьма серьезным видом обратившись к чиновникам. Оба регистратора
значительно перемигнулись друг с другом.
     - Сидит еще и вас спрашивает, Яков Петрович, - отвечал один из них.
     - Сидит, а! В таком случае пусть его сидит, господа! И меня  спрашивал,
а?
     - Спрашивал, Яков Петрович; да что это с вами, раздушены,  распомажены,
франтом таким?..
     - Так, господа, это так! Полноте... - отвечал господин Голядкин, смотря
в сторону и напряженно улыбнувшись. Видя, что господин  Голядкин  улыбается,
чиновники расхохотались. Господин Голядкин немного надулся.
     - Я вам скажу, господа, по-дружески, -  сказал  немного  помолчав,  наш
герой, как будто (так уж и быть) решившись открыть что-то чиновникам, -  вы,
господа, все меня знаете, но до сих пор знали только с одной стороны. Пенять
в этом случае не на кого, и отчасти, сознаюсь, я был сам виноват.
     Господин Голядкин сжал  губы  и  значительно  взглянул  на  чиновников.
Чиновники снова перемигнулись.
     - До сих пор, господа, вы меня не знали.  Объясняться  теперь  и  здесь
будет не совсем-то кстати. Скажу вам только кое-что  мимоходом  и  вскользь.
Есть люди, господа, которые не любят окольных путей и маскируются только для
маскарада. Есть люди, которые не видят прямого  человеческого  назначения  в
ловком уменье лощить паркет сапогами. Есть и такие люди, господа, которые не
будут говорить, что счастливы и живут вполне, когда, например, на них хорошо
сидят панталоны. Есть, наконец, люди которые не любят  скакать  и  вертеться
попустому, заигрывать и подлизываться, а главное, господа, совать туда  свой
нос, где его вовсе не спрашивают... Я, господа, сказал почти все;  позвольте
ж мне теперь удалиться...
     Господин Голядкин остановился. Так как господа регистраторы были теперь
удовлетворены вполне, то вдруг оба  крайне  неучтиво  покатились  со  смеха.
Господин Голядкин вспыхнул.
     - Смейтесь, господа, смейтесь покамест! Поживете - увидите, - сказал он
с чувством оскорбленного достоинства, взяв свою шляпу и ретируясь к дверям.
     - Но скажу более, господа,- прибавил он, обращаясь в  последний  раз  к
господам регистраторам, - скажу более - оба вы здесь со мной глаз  на  глаз.
Вот, господа, мои правила: не удастся - креплюсь, удастся  -  держусь  и  во
всяком случае никого не  подкапываю.  Не  интригант  -  и  этим  горжусь.  В
дипломаты бы я не годился. Говорят еще, господа, что  птица  сама  летит  на
охотника. Правда, и готов согласиться: но кто здесь охотник, кто птица?  Это
еще вопрос, господа!
     Господин Голядкин красноречиво умолк и с самой значительной  миной,  то
есть подняв брови и сжав губы донельзя, раскланялся с господами  чиновниками
и потом вышел, оставя их в крайнем изумлении.
     - Куда прикажете? - спросил  довольно  сурово  Петрушка,  которому  уже
наскучило, вероятно, таскаться по холоду. - Куда  прикажете?  -  спросил  он
господина Голядкина, встречая его страшный, все уничтожающий взгляд, которым
герой наш уже два раза обеспечивал себя в это утро и  к  которому  прибегнул
теперь в третий раз, сходя с лестницы.
     - К Измайловскому мосту.
     - К Измайловскому мосту! Пошел!
     "Обед у них начинается не раньше как в пятом или даже в пять  часов,  -
думал господин Голядкин, - не  рано  ль  теперь?  Впрочем,  ведь  я  могу  и
пораньше; да к тому же и семейный обед. Я этак могу сан-фасон  {сан-фасон  -
без церемоний (франц. sans facon).}, как между порядочными людьми говорится.
Отчего же бы мне нельзя сан-фасон? Медведь наш тоже говорил, что  будет  все
сан-фасон, а потому и я тоже..." Так думал господин Голядкин;  а  между  тем
волнение его все более и более увеличивалось. Заметно было, что он готовится
к чему-то весьма хлопотливому, чтоб  не  сказать  более,  шептал  про  себя,
жестикулировал правой рукой,беспрерывно поглядывал в окна кареты,  так  что,
смотря теперь на господина Голядкина, право  бы  никто  не  сказал,  что  он
сбирается хорошо пообедать, запросто, да  еще  в  своем  семейном  кругу,  -
сан-фасон,  как  между  порядочными  людьми  говорится.  Наконец  у   самого
Измайловского моста господин Голядкин указал на один дом;  карета  с  громом
вкатилась в ворота и остановилась у  подъезда  правого  фаса.  Заметив  одну
женскую фигуру в окне второго  этажа,  господин  Голядкин  послал  ей  рукой
поцелуй. Впрочем, он не знал сам, что делает, потому что решительно  был  ни
жив ни мертв в эту минуту. Из кареты он вышел бледный,  растерянный;  взошел
на крыльцо, снял свою шляпу,  машинально  оправился  и,  чувствуя,  впрочем,
маленькую дрожь в коленках, пустился по лестнице.
     - Олсуфий Иванович? - спросил он отворившего ему человека.
     - Дома-с, то есть нет-с, их нет дома-с.
     - Как? что ты, мой милый? Я - я на обед, братец. Ведь ты меня знаешь?
     -Как не знать-с! Принимать вас не велено-с.
     - Ты... ты,братец... ты, верно, ошибаешься, братец. Это я.  Я,  братец,
приглашен; я на обед, -  проговорил  господин  Голядкин,  сбросив  шинель  и
показывая очевидное намерение отправиться в комнаты.
     - Позвольте-с, нельзя-с. Не велено принимать-с, вам отказывать  велено.
Вот как!
     Господин Голядкин побледнел. В это  самое  время  дверь  из  внутренних
комнат отворилась и вошел Герасимыч, старый камердинер Олсуфия Ивановича.
     - Вот они, Емельян Герасимович, войти хотят, а я...
     - А вы дурак, Алексеич. Ступайте в комнаты,  а  сюда  пришлите  подлеца
Семеныча. Нельзя-с, - сказал он учтиво, но решительно обращаясь к  господину
Голядкину. - Никак невозможно-с. Просят извинить-с; не могут принять-с.
     - Они так и сказали, что  не  могут  принять?  -  нерешительно  спросил
господин Голядкин. - Вы извините, Герасимыч. Отчего же никак невозможно?
     - Никак невозможно-с.  Я  докладывал-с;  сказали:  проси  извинить.  Не
могут, дескать, принять-с.
     - Отчего же? как же это? как...
     - Позвольте, позвольте!..