- Однако как же это так? Так нельзя! Доложите... Как же это так?  я  на
обед...
     - Позвольте, позвольте!..
     - А, ну впрочем, это дело другое - извинить просят; однако ж позвольте,
Герасимыч, как это, Герасимыч?
     -  Позвольте,  позвольте!  -  возразил  Герасимыч,  весьма   решительно
отстраняя рукой господина Голядкина и давая широкую  дорогу  двум  господам,
которые в это самое мгновение входили в прихожую.
     Входившие господа были: Андрей Филиппович  и  племянник  его,  Владимир
Семенович. Оба они с недоумением посмотрели на господина  Голядкина.  Андрей
Филиппович хотел было что-то заговорить, но господин Голядкин  уже  решился;
он уже выходил из прихожей  Олсуфия  Ивановича,  опустив  глаза,  покраснев,
улыбаясь, с совершенно потерянной физиономией.
     - Я зайду после, Герасимыч; я объяснюсь; я  надеюсь,  что  все  это  не
замедлит своевременно объясниться,- проговорил он на пороге.
     - Яков Петрович, Яков Петрович!.. - послышался голос последовавшего  за
господином Голядкиным Андрея Филипповича.
     Господин Голядкин находился тогда уже на первой забежной  площадке.  Он
быстро оборотился к Андрею Филипповичу.
     - Что вам угодно, Андрей Филиппович? - сказал он  довольно  решительным
тоном.
     - Что это с вами, Яков Петрович? Каким образом?..
     - Ничего-с, Андрей Филиппович. Я здесь сам по  себе.  Это  моя  частная
жизнь, Андрей Филиппович.
     - Что такое-с?
     - Я говорю, Андрей Филиппович, что это моя частная жизнь и  что  здесь,
сколько мне  кажется,  ничего  нельзя  найти  предосудительного,  касательно
официальных отношений моих.
     - Как! касательно официальных... Что с вами, сударь такое?
     - Ничего,  Андрей  Филиппович,  совершенно  ничего;  дерзкая  девчонка,
больше ничего...
     - Что!.. что?! - Андрей Филиппович  потерялся  от  изумления.  Господин
Голядкин,  который  доселе,  разговаривая  с   низу   лестницы   с   Андреем
Филипповичем, смотрел так, что, казалось, готов был  ему  прыгнуть  прямо  в
глаза, - видя, что  начальник  отделения  немного  смешался,  сделал,  почти
неведомо  себе,  шаг  вперед.  Андрей  Филиппович  подался  назад.  Господин
Голядкин переступил  еще  и  еще  ступеньку.  Андрей  Филиппович  беспокойно
осмотрелся кругом. Господин Голядкин вдруг быстро поднялся на лестницу.  Еще
быстрее прыгнул Андрей Филиппович в комнату  и  захлопнул  дверь  за  собою.
Господин Голядкин остался один. В глазах у него потемнело. Он сбился  совсем
и стоял теперь в каком-то  бестолковом  раздумье,  как  будто  припоминая  о
каком-то тоже крайне бестолковом обстоятельстве, весьма недавно случившемся.
"Эх, эх!" - прошептал он, улыбаясь с натуги. Между тем на  лестнице,  внизу,
послышались голоса и шаги,  вероятно  новых  гостей,  приглашенных  Олсуфием
Ивановичем. Господин Голядкин отчасти опомнился, поскорее поднял повыше свой
енотовый воротник, прикрылся им по  возможности  и  стал,  ковыляя,  семеня,
торопясь и спотыкаясь, сходить с лестницы. Чувствовал  он  в  себе  какое-то
ослабление и онемение. Смущение его было в такой сильной степени, что, вышед
на крыльцо, он не подождал и кареты, а сам пошел прямо через грязный двор до
своего экипажа. Подойдя к своему экипажу и приготовляясь в нем  поместиться,
господин Голядкин мысленно обнаружил желание провалиться  сквозь  землю  или
спрятаться хоть в мышиную щелочку вместе с каретой. Ему казалось,  что  все,
что ни есть в доме Олсуфия Ивановича, вот так и смотрит теперь  на  него  из
всех окон. Он знал, что непременно тут же на  месте  умрет,  если  обернется
назад.
     - Что ты смеешься, болван? - сказал он скороговоркой Петрушке,  который
приготовился было его подсадить в карету.
     - Да что мне смеяться-то? я ничего; куда теперь ехать?
     - Ступай домой, поезжай...
     - Пошел домой! - крикнул Петрушка, взмостясь на запятки.
     "Эко горло воронье!" - подумал господин Голядкин. Между тем карета  уже
довольно далеко отъехала за Измайловский мост. Вдруг герой наш из всей  силы
дернул снурок и закричал своему кучеру немедленно  воротиться  назад.  Кучер
поворотил лошадей и  через  две  минуты  въехал  опять  во  двор  к  Олсуфию
Ивановичу.  "Не  нужно,  дурак,  не  нужно;  назад!"  -  прокричал  господин
Голядкин, - и кучер словно ожидал такого приказания: не возражая ни на  что,
не останавливаясь у подъезда и объехав кругом весь  двор,  выехал  снова  на
улицу.
     Домой  господин  Голядкин  не  поехал,  а,  миновав  Семеновский  мост,
приказал поворотить в один переулок и остановиться возле  трактира  довольно
скромной наружности. Вышед из кареты, герой наш расплатился с извозчиком  и,
таким образом, избавился наконец от своего экипажа, Петрушке  приказал  идти
домой и ждать его возвращения, сам же вошел в трактир, взял особенный  нумер
и приказал подать себе пообедать. Чувствовал он себя весьма дурно, а  голову
свою в полнейшем разброде и в хаосе. Долго ходил он в волнении  по  комнате;
наконец, сел на стул, подпер себе лоб руками и начал всеми силами  стараться
обсудить и разрешить кое-что относительно настоящего своего положения...


ГЛАВА IV

     День, торжественный день рождения Клары Олсуфьевны, единородной  дочери
статского  советника  Берендеева,  в  о'но   время   благодетеля   господина
Голядкина,  -  день,  ознаменовавшийся  блистательным,  великолепным  званым
обедом, таким обедом, какого давно не видали в стенах чиновничьих квартир  у
Измайловского моста и около, - обедом, который походил более на какой-то пир
вальтасаровский, чем на обед,  -  который  отзывался  чем-то  вавилонским  в
отношении блеска, роскоши и приличия,  с  шампанским-клико,  с  устрицами  и
плодами Елисеева  и  Милютиных  лавок,  со  всякими  упитанными  тельцами  и
чиновною табелью о рангах, - этот торжественный день, ознаменовавшийся таким
торжественным обедом, заключился блистательным балом,  семейным,  маленьким,
родственным  балом,   но   все-таки   блистательным   в   отношении   вкуса,
образованности и  приличия.  Конечно,  я  совершенно  согласен,  такие  балы
бывают, но редко. Такие балы, более похожие  на  семейные  радости,  чем  на
балы, могут лишь даваться  в  таких  домах,  как,  например,  дом  статского
советника Берендеева. Скажу более: я даже сомневаюсь, чтоб у  всех  статских
советников могли даваться такие балы. О, если бы я был поэт!  -  разумеется,
по крайней мере такой, как Гомер или Пушкин;  с  меньшим  талантом  соваться
нельзя - я бы непременно изобразил вам яркими красками и широкою  кистью,  о
читатели! весь этот высокоторжественный день. Нет, я  бы  начал  свою  поэму