обедом, я особенно бы налег на то поразительное и вместе с тем торжественное
мгновение, когда поднялась первая заздравная чаша в честь царицы  праздника.
Я изобразил бы вам, во-первых,  этих  гостей,  погруженных  в  благоговейное
молчание и ожидание, более похожее на  демосфеновское  красноречие,  чем  на
молчание. Я изобразил бы вам  потом  Андрея  Филипповича,  как  старшего  из
гостей, имеющего даже некоторое право на первенство, украшенного сединами  и
приличными седине орденами, вставшего  с  места  и  поднявшего  над  головою
заздравный бокал с искрометным вином, - вином, нарочно привозимым из  одного
отдаленного королевства, чтоб запивать им подобные мгновения, - вином, более
похожим на божественный нектар, чем на вино. Я изобразил  бы  вам  гостей  и
счастливых родителей царицы праздника, поднявших тоже свои бокалы  вслед  за
Андреем Филипповичем и устремивших на него полные ожидания очи. Я  изобразил
бы вам, как этот часто поминаемый Андрей Филиппович, уронив сначала слезу  в
бокал, проговорил поздравление и пожелание, провозгласил  тост  и  выпил  за
здравие... Но, сознаюсь, вполне сознаюсь,  не  мог  бы  я  изобразить  всего
торжества - той минуты,  когда  сама  царица  праздника,  Клара  Олсуфьевна,
краснея, как вешняя роза, румянцем  блаженства  и  стыдливости,  от  полноты
чувств упала в объятия нежной матери, как прослезилась  нежная  мать  и  как
зарыдал при сем случае сам отец, маститый старец и статский советник Олсуфий
Иванович,  лишившийся  употребления   ног   на   долговременной   службе   и
вознагражденный судьбою за таковое усердие капитальцем, домком, деревеньками
и красавицей дочерью, - зарыдал, как ребенок, и провозгласил  сквозь  слезы,
что его превосходительство благодетельный человек. Я бы не мог,  да,  именно
не мог бы изобразить вам и  неукоснительно  последовавшего  за  сей  минутою
всеобщего увлечения сердец - увлечения, ясно выразившегося  даже  поведением
одного юного регистратора  (  который  в  это  мгновение  походил  более  на
статского советника, чем  на  регистратора),  тоже  прослезившегося,  внимая
Андрею Филипповичу. В свою очередь Андрей  Филиппович  в  это  торжественное
мгновение вовсе не походил на коллежского советника и начальника отделения в
одном департаменте, - нет, он казался чем-то другим... я не знаю только, чем
именно, но не коллежским советником. Он был выше! Наконец...о! для чего я не
обладаю  тайною  слога  высокого,  сильного,   слога   торжественного,   для
изображения всех  этих  прекрасных  и  назидательных  моментов  человеческой
жизни,  как  будто  нарочно  устроенных  для  доказательства,   как   иногда
торжествует добродетель над неблагонамеренностью, вольнодумством, пороком  и
завистью! Я ничего не скажу, но молча - что будет лучше всякого  красноречия
- укажу вам на этого счастливого юношу, вступающего в свою  двадцать  шестую
весну, - на Владимира Семеновича,  племянника  Андрея  Филипповича,  который
встал в свою очередь с места, который провозглашает в свою очередь тост и на
которого устремлены слезящиеся очи родителей царицы  праздника,  гордые  очи
Андрея Филипповича, стыдливые очи самой царицы праздника,  восторженные  очи
гостей и даже прилично завистливые очи некоторых молодых  сослуживцев  этого
блестящего юноши. Я не скажу ничего, хотя не могу не  заметить,  что  все  в
этом юноше, - который более похож на старца, чем на юношу, говоря в выгодном
для него отношении, - все, начиная с цветущих ланит до самого  асессорского,
на нем лежавшего чина, все это в сию  торжественную  минуту  только  что  не
проговаривало, что, дескать, до такой-то высокой степени  может  благонравие
довести человека!  Я  не  буду  описывать,  как,  наконец,  Антон  Антонович
Сеточкин, столоначальник одного департамента, сослуживец Андрея  Филипповича
и некогда Олсуфия Ивановича, вместе с тем старинный  друг  дома  и  крестный
отец Клары Олсуфьевны, -  старичок,  как  лунь  седенький,  в  свою  очередь
предлагая тост, пропел петухом и проговорил  веселые  вирши;  как  он  таким
приличным забвением приличия, если можно так выразиться, рассмешил  до  слез
целое общество и как сама Клара Олсуфьевна за такую веселость  и  любезность
поцеловала его, по приказанию родителей. Скажу только, что, наконец,  гости,
которые после такого обеда, естественно должны были  чувствовать  себя  друг
другу родными и братьями, встали из-за стола;  как  потом  старички  и  люди
солидные, после недолгого времени, употребленного на  дружеский  разговор  и
даже на кое-какие, разумеется, весьма приличные  и  любезные  откровенности,
чинно прошли в другую комнату и, не теряя золотого времени, разделившись  на
партии, с чувством собственного достоинства сели за столы, обтянутые зеленым
сукном; как дамы, усевшись в гостиной, стали вдруг все необыкновенно любезны
и начали разговаривать о разных материях; как, наконец, сам  высокоуважаемый
хозяин дома, лишившийся  употребления  ног  на  службе  верою  и  правдой  и
награжденный за это всем, чем  выше  упомянуто  было,  стал  расхаживать  на
костылях между  гостями  своими,  поддерживаемый  Владимиром  Семеновичем  и
Кларой Олсуфьевной, и как, вдруг  сделавшись  тоже  необыкновенно  любезным,
решился импровизировать маленький скромный бал, несмотря  на  издержки;  как
для сей цели командирован был один расторопный юноша (тот самый, который  за
обедом более похож был на статского советника, чем на юношу) за музыкантами;
как потом прибыли музыканты в числе целых одиннадцати штук и  как,  наконец,
ровно в половине девятого раздались призывные звуки  французской  кадрили  и
прочих различных танцев... Нечего уже и говорить, что перо мое слабо, вяло и
тупо для  приличного  изображения  бала,  импровизированного  необыкновенною
любезностью седовласого хозяина. Да и как, спрошу я, как  могу  я,  скромный
повествователь весьма, впрочем, любопытных в своем роде приключений господин
Голядкина, - как могу я  изобразить  эту  необыкновенную  и  благопристойную
смесь красоты, блеска, приличия, веселости, любезной солидности  и  солидной
любезности, резвости, радости, все эти игры и смехи всех этих чиновных  дам,
более похожих на фей, чем на дам, - говоря в выгодном для них отношении, - с
их лилейно-розовыми плечами и  личиками,  с  их  воздушными  станами,  с  их
резво-игривыми,  гомеопатическими,  говоря  высоким  слогом,  ножками?   Как
изображу я вам,  наконец,  этих  блестящих  чиновных  кавалеров,  веселых  и
солидных, юношей и степенных,  радостных  и  прилично  туманных,  курящих  в
антрактах между танцами в маленькой отдаленной зеленой комнате трубку  и  не
курящих в антрактах трубки, - кавалеров, имевших  на  себе,  от  первого  до
последнего, приличный  чин  и  фамилию,  -  кавалеров,  глубоко  проникнутых
чувством изящного, чувством собственного достоинства;  кавалеров,  говорящих
большею частию на  французском  языке  с  дамами,  а  если  на  русском,  то
выражениями самого высокого  тона,  комплиментами  и  глубокими  фразами,  -
кавалеров, разве только в  трубочной  позволяющих  себе  некоторые  любезные
отступления от языка высшего тона,  некоторые  фразы  дружеской  и  любезной
короткости, вроде таких, например: "что, дескать, ты,  такой-сякой,  Петька,
славно  польку  откалывал",  или:  "что,  дескать,  ты,  такой-сякой,  Вася,
пришпандорил-таки свою дамочку, как хотел". На все это, как уже выше имел  я
честь объяснять вам, о читатели! недостает мне пера моего, и потому я молчу.
Обратимся лучше к господину Голядкину, единственному истинному герою  весьма
правдивой повести нашей.
     Дело в том, что он находился теперь в весьма странном, чтоб не  сказать
более, положении. Он, господа, тоже здесь, то есть не на бале, но почти  что