пустынь, к иеромонаху  Мисаилу,  которого  чтит  и  уважает;  что  Степанида
Матвеевна, - а уж  из  нас,  родственников,  кто  не  слыхал  про  Степаниду
Матвеевну? - она меня прошлого года из Духанова помелом прогнала, - что  эта
Степанида Матвеевна получила письмо такого содержания, что у  ней  в  Москве
кто-то при последнем издыхании: отец или дочь, не знаю, кто именно, да и  не
интересуюсь знать; может быть, и отец и  дочь  вместе;  может  быть,  еще  с
прибавкою какого-нибудь племянника, служащего  по  питейной  части...  Одним
словом,  она  до  того  была  сконфужена,  что  дней  на   десять   решилась
распроститься с  своим  князем  и  полетела  в  столицу  украсить  ее  своим
присутствием. Князь сидел день, сидел другой,  примерял  парики,  помадился,
фабрился, загадал было на картах (может быть, даже и  на  бобах);  но  стало
невмочь без Степаниды Матвеевны! приказал лошадей и покатил  в  Светозерскую
пустынь. Кто-то из домашних, боясь невидимой Степаниды Матвеевны,  осмелился
было возразить; но князь  настоял.  Выехал  вчера  после  обеда,  ночевал  в
Игишеве, со станции съехал  на  заре  и,  на  самом  повороте  к  иеромонаху
Мисаилу, полетел с каретой чуть не в овраг. Я его спасаю, уговариваю заехать
к общему другу нашему, многоуважаемой Марье Александровне;  он  говорит  про
вас, что вы очаровательнейшая дама из всех, которых он когда-нибудь знал,  и
вот мы здесь, а князь поправляет  теперь  наверху  свой  туалет,  с  помощию
своего камердинера, которого не забыл взять с собою и которого никогда и  ни
в каком случае не забудет  взять  с  собою,  потому  что  согласится  скорее
умереть, чем явиться к дамам без некоторых приготовлений или, лучше  сказать
- исправлений... Вот и вся история! Eine allerliebste Geschichte!
     - Но  какой  он  юморист,  Зина!  -  вскрикивает  Марья  Александровна,
выслушав, - как он это мило  рассказывает!  Но,  послушайте,  Поль,  -  один
вопрос: объясните мне хорошенько ваше родство с  князем!  Вы  называете  его
дядей?
     - Ей-богу, не знаю,  Марья  Александровна,  как  и  чем  я  родня  ему:
кажется, седьмая вода, может быть, даже и не  на  киселе,  а  на  чем-нибудь
другом. Я тут не виноват нисколько; а виновата во всем  этом  тетушка  Аглая
Михайловна. Впрочем, тетушке Аглае Михайловне больше и  делать  нечего,  как
пересчитывать по пальцам родню;  она-то  и  протурила  меня  ехать  к  нему,
прошлого лета, в Духаново. Съездила бы сама! Просто-запросто я  называю  его
дядюшкой; он откликается. Вот вам и все наше родство, на сегодняшний день по
крайней мере...
     - Но я все-таки повторю, что только один бог мог вас надоумить привезти
его прямо ко мне! Я трепещу, когда  воображу  себе,  чт`о  бы  с  ним  было,
бедняжкой, если б он попал к кому-нибудь другому, а не ко  мне?  Да  его  бы
здесь расхватали, разобрали по косточкам, съели! Бросились бы на  него,  как
на рудник, как на  россыпь,  -  пожалуй,  обокрали  бы  его?  Вы  не  можете
представить себе, какие здесь  жадные,  низкие  и  коварные  людишки,  Павел
Александрович!..
     - Ах, боже мой, да к кому же его и привезти, как не к вам, - какие  вы,
Марья Александровна! - подхватывает Настасья  Петровна,  вдова,  разливающая
чай. - Ведь не к Анне же Николаевне везти его, как вы думаете?
     - Однако ж, что он так долго не выходит? Это даже  странно,  -  говорит
Марья Александровна, в нетерпении вставая с места.
     - Дядюшка-то? Да, я думаю, он еще пять часов  будет  там  одеваться!  К
тому же так как у него совершенно нет памяти, то он, может  быть,  и  забыл,
что  приехал  к  вам  в  гости.  Ведь  это  удивительнейший  человек,  Марья
Александровна!
     - Ах, полноте, пожалуйста, чт`о вы!
     - Вовсе не чт`о вы, Марья  Александровна,  а  сущая  правда!  Ведь  это
полукомпозиция, а не человек. Вы его видели шесть лет назад, а  я  час  тому
назад его видел. Ведь это  полупокойник!  Ведь  это  только  воспоминание  о
человеке; ведь его забыли похоронить!  Ведь  у  него  глаза  вставные,  ноги
пробочные, он весь на пружинах и говорит на пружинах!
     - Боже мой, какой вы, однако  же,  ветреник,  как  я  вас  послушаю!  -
восклицает Марья Александровна, принимая строгий вид. - И как не стыдно вам,
молодому человеку, родственнику, говорить так про этого почтенного старичка!
Не говоря уже о его беспримерной доброте, - и голос  ее  принимает  какое-то
трогательное выражение, - вспомните, что это остаток, так  сказать,  обломок
нашей аристократии. Друг мой, mon ami! Я понимаю,  что  вы  ветреничаете  из
каких-то там ваших новых идей, о которых вы беспрерывно  толкуете.  Но  боже
мой! Я  и  сама  -  ваших  новых  идей!  Я  понимаю,  что  основание  вашего
направления благородно и честно. Я чувствую, что в этих  новых  идеях  новых
есть даже что-то возвышенное; но все это не мешает мне видеть и прямую,  так
сказать, практическую сторону дела. Я жила на свете, я видела больше вас, и,
наконец, я мать, а вы еще молоды! Он старичок,  и  потому,  на  ваши  глаза,
смешон! Мало того: вы прошлый раз  говорили  даже,  что  намерены  отпустить
ваших крестьян на волю и что надобно же что-нибудь сделать для века,  и  все
это оттого, что вы начитались там какого-нибудь вашего  Шекспира!  Поверьте,
Павел Александрович, ваш Шекспир давным-давно уже отжил свой век  и  если  б
воскрес, то, со всем своим умом, не разобрал бы в нашей  жизни  ни  строчки!
Если есть что-нибудь рыцарское и величественное в современном нам  обществе,
так это именно в высшем сословии. Князь и в кульке князь, князь и  в  лачуге
будет как во дворце! А вот муж Натальи Дмитриевны чуть  ли  не  дворец  себе
выстроил, - и все-таки он только муж Натальи Дмитриевны, и ничего больше! Да
и сама Наталья Дмитриевна, хоть  пятьдесят  кринолинов  на  себя  налепи,  -
все-таки останется прежней Натальей  Дмитриевной  и  нисколько  не  прибавит
себе. Вы тоже, отчасти, представитель высшего сословия, потому что  от  него
происходите. Я тоже себя считаю не чужою ему, - а дурное  то  дитя,  которое
марает свое гнездо! Но, впрочем, вы сами дойдете до всего этого лучше  меня,
mon cher Paul, и забудете вашего Шекспира. Предрекаю вам. Я уверена, что  вы
даже и теперь не искренни, а так только, модничаете. Впрочем, я заболталась.
Побудьте здесь, mon cher Paul, я сама схожу наверх и узнаю  о  князе.  Может
быть, ему надо чего-нибудь, а ведь с моими людишками...
     И Марья Александровна  поспешно  вышла  из  комнаты,  вспомня  о  своих
людишках.
     - Марья Александровна, кажется, очень рады, что князь не достался  этой
франтихе, Анне  Николаевне.  А  ведь  уверяла  все,  что  родня  ему.  То-то
разрывается, должно быть, теперь от досады! - заметила Настасья Петровна; но
заметив, что ей не отвечают, и взглянув на Зину и на  Павла  Александровича,
госпожа Зяблова тотчас догадалась и вышла, как будто за делом,  из  комнаты.
Она, впрочем, немедленно вознаградила себя, остановилась у  дверей  и  стала
подслушивать.
     Павел Александрович тотчас же  обратился  к  Зине.  Он  был  в  ужасном
волнении; голос его дрожал.
     - Зинаида Афанасьевна, вы не сердитесь  на  меня?  -  проговорил  он  с
робким и умоляющим видом.