Повесть

 * ЧАСТЬ ПЕРВАЯ * 

     Ордынов решился наконец переменить квартиру. Хозяйка его, очень  бедная
пожилая вдова и чиновница, у которой он нанимал помещение, по непредвиденным
обстоятельствам уехала из Петербурга куда-то в глушь,  к  родственникам,  не
дождавшись первого числа, - срока найма  своего.  Молодой  человек,  доживая
срочное время, с сожалением думал о старом  угле  и  досадовал  на  то,  что
приходилось оставить его: он был беден, а квартира была дорога. На другой же
день после отъезда хозяйки он взял фуражку и пошел бродить по  петербургским
переулкам, высматривая все ярлычки, прибитые к воротам домов, и выбирая  дом
почернее, полюднее  и  капитальнее,  в  котором  всего  удобнее  было  найти
требуемый угол у каких-нибудь бедных жильцов.
     Он уже долго искал, весьма прилежно, но скоро новые,  почти  незнакомые
ощущения посетили его. Сначала рассеянно и  небрежно,  потом  со  вниманием,
наконец с сильным любопытством стал он смотреть кругом себя. Толпа и уличная
жизнь, шум,  движение,  новость  предметов,  новость  положения  -  вся  эта
мелочная жизнь и обыденная  дребедень,  так  давно  наскучившая  деловому  и
занятому петербургскому человеку, бесплодно, но хлопотливо  всю  жизнь  свою
отыскивающему средств умириться, стихнуть и успокоиться где-нибудь в  теплом
гнезде, добытом трудом, по'том и  разными  другими  средствами,  -  вся  эта
пошлая проза и скука возбудила в  нем,  напротив,  какое-то  тихо-радостное,
светлое ощущение. Бледные щеки его стали покрываться легким румянцем,  глаза
заблестели как будто новой надеждой, и он с жадностью, широко стал вдыхать в
себя холодный, свежий воздух. Ему сделалось необыкновенно легко.
     Он всегда вел жизнь  тихую,  совершенно  уединенную.  Года  три  назад,
получив свою ученую степень и став по  возможности  свободным,  он  пошел  к
одному старичку, которого доселе знал понаслышке,  и  долго  ждал,  покамест
ливрейный камердинер согласился доложить о нем в другой раз. Потом он  вошел
в высокую, темную и  пустынную  залу,  крайне  скучную,  как  еще  бывает  в
старинных, уцелевших от времени фамильных, барских домах,  и  увидел  в  ней
старичка, увешанного орденами и украшенного сединой, друга и сослуживца  его
отца и опекуна своего. Старичок вручил ему щепоточку денег. Сумма  оказалась
очень ничтожною; это был остаток проданного с молотка за долги прадедовского
наследия.  Ордынов  равнодушно  вступил  во  владение,  навсегда  откланялся
опекуну своему и вышел на улицу. Вечер  был  осенний,  холодный  и  мрачный;
молодой человек был задумчив, и какая-то  бессознательная  грусть  надрывала
его сердце. В глазах его был огонь; он чувствовал  лихорадку,  озноб  и  жар
попеременно. Он рассчитал дорогою, что может прожить своими средствами  года
два-три, даже с голодом пополам и четыре. Смерклось,  накрапывал  дождь.  Он
сторговал первый встречный угол и через  час  переехал.  Там  он  как  будто
заперся в монастырь, как будто отрешился от света. Через два года он  одичал
совершенно.
     Он одичал, не замечая того; ему покамест и в голову не  приходило,  что
есть другая жизнь - шумная, гремящая, вечно волнующаяся,  вечно  меняющаяся,
вечно зовущая и всегда, рано ли, поздно ли, неизбежная. Он, правда,  не  мог
не слыхать о ней, но не знал и не искал ее никогда. С самого детства он  жил
исключительно;  теперь  эта  исключительность  определилась.  Его   пожирала
страсть самая глубокая, самая ненасытимая, истощающая всю жизнь  человека  и
не выделяющая таким существам, как Ордынов, ни одного угла в  сфере  другой,
практической, житейской деятельности. Эта страсть была - наука. Она  снедала
покамест его молодость, медленным, упоительным ядом отравляла ночной  покой,
отнимала у него здоровую пищу и свежий воздух, которого никогда не бывало  в
его душном углу, и Ордынов в упоении страсти своей не хотел  замечать  того.
Он был молод и покамест не требовал бо'льшего. Страсть сделала его младенцем
для внешней жизни и уже навсегда неспособным  заставить  посторониться  иных
добрых людей, когда придет к тому надобность, чтоб отмежевать себе между них
хоть какой-нибудь угол. Наука иных ловких людей - капитал в  руках;  страсть
Ордынова была обращенным на него же оружием.
     В нем было более бессознательного влечения, нежели логически отчетливой
причины учиться  и  знать,  как  и  во  всякой  другой,  даже  самой  мелкой
деятельности, доселе его занимавшей. Еще в детских летах он прослыл  чудаком
и был непохож на товарищей. Родителей он  не  знал;  от  товарищей  за  свой
странный, нелюдимый характер терпел он бесчеловечность  и  грубость,  отчего
сделался  действительно  нелюдим  и   угрюм   и   мало-помалу   ударился   в
исключительность. Но в уединенных занятиях его никогда, даже  и  теперь,  не
было порядка и определенной системы; теперь был один только первый  восторг,
первый жар, первая горячка художника. Он  сам  создавал  себе  систему;  она
выживалась в нем годами, и в душе его уже мало-помалу восставал еще  темный,
неясный,  но  как-то  дивно-отрадный  образ  идеи,  воплощенной   в   новую,
просветленную форму, и эта форма просилась из души его, терзая эту душу;  он
еще робко чувствовал оригинальность, истину и  самобытность  ее:  творчество
уже сказывалось силам его; оно формировалось и крепло. Но срок воплощения  и
создания был  еще  далек,  может  быть,  очень  далек,  может  быть,  совсем
невозможен!
     Теперь он ходил по улицам, как  отчужденный,  как  отшельник,  внезапно
вышедший из своей немой пустыни в шумный и гремящий город. Все ему  казалось
ново и странно. Но он до того был чужд тому миру, который кипел  и  грохотал
кругом него, что даже не подумал удивиться своему странному ощущению. Он как
будто не  замечал  своего  дикарства;  напротив,  в  нем  родилось  какое-то
радостное чувство, какое-то  охмеление,  как  у  голодного,  которому  после
долгого поста дали пить и есть;  хотя,  конечно,  странно  было,  что  такая
мелочная  новость  положения,  как  перемена  квартиры,  могла  отуманить  и
взволновать петербургского жителя, хотя б и Ордынова; но правда  и  то,  что
ему до сих пор почти ни разу не случалось выходить по делам.
     Все более и более ему нравилось бродить по улицам. Он  глазел  на  все,
как фланер1.
     Но и теперь, верный своей всегдашней настроенности,  он  читал  в  ярко
раскрывавшейся перед ним картине, как в книге между строк. Все поражало его;
он не терял ни одного  впечатления  и  мыслящим  взглядом  смотрел  на  лица
ходящих  людей,  всматривался  в  физиономию  всего   окружающего,   любовно
вслушивался в речь народную, как будто  поверяя  на  всем  свои  заключения,
родившиеся в тиши уединенных ночей. Часто какая-нибудь мелочь поражала  его,
рождала идею, и ему впервые стало досадно за то, что он  так  заживо  погреб
себя в своей келье. Здесь все шло скорее; пульс его был полон и  быстр,  ум,
подавленный  одиночеством,  изощряемый  и  возвышаемый   лишь   напряженною,