экзальтированной деятельностью, работал теперь скоро,  покойно  и  смело.  К
тому же ему как-то бессознательно хотелось втеснить как-нибудь и себя в  эту
для него чуждую жизнь, которую он доселе знал, или,  лучше  сказать,  только
верно предчувствовал инстинктом  художника.  Сердце  его  невольно  забилось
тоскою любви и сочувствия. Он внимательнее вглядывался в  людей,  мимо  него
проходивших; но люди были чужие, озабоченные и задумчивые...  И  мало-помалу
беспечность Ордынова стала невольно упадать; действительность уже  подавляла
его, вселяла в него какой-то невольный страх уважения. Он стал  уставать  от
наплыва новых  впечатлений,  доселе  ему  неведомых,  как  больной,  который
радостно встал в первый раз с болезненного одра своего и упал,  изнеможенный
светом, блеском, вихрем жизни,  шумом  и  пестротою  пролетавшей  мимо  него
толпы, отуманенный, закруженный движением. Ему стало тоскливо и грустно.  Он
начал бояться за всю  свою  жизнь,  за  всю  свою  деятельность  и  даже  за
будущность. Новая мысль убивала покой его. Ему вдруг пришло  в  голову,  что
всю жизнь свою он был одинок, что никто не любил его, да  и  ему  никого  не
удавалось любить. Иные  из  прохожих,  с  которыми  он  случайно  вступал  в
разговоры в начале прогулки, смотрели на него грубо и странно. Он видел, что
его принимали за сумасшедшего или за оригинальнейшего чудака, что,  впрочем,
было совсем справедливо. Он вспомнил, что и всегда всем было как-то тяжело в
его присутствии, что еще и в детстве  все  бежали  его  за  его  задумчивый,
упорный характер, что тяжело, подавленно и неприметно другим проявлялось его
сочувствие, которое было в нем, но в котором как-то никогда не было приметно
нравственного равенства, что мучило его еще  ребенком,  когда  он  никак  не
походил на других детей, своих сверстников. Теперь он вспомнил и  сообразил,
что и всегда, во всякое время, все оставляли и обходили его.
     Неприметно  зашел  он  в  один  отдаленный  от  центра   города   конец
Петербурга. Кое-как пообедав в уединенном трактире, он вышел опять  бродить.
Опять прошел он много улиц и площадей. За ними потянулись длинные  желтые  и
серые заборы, стали встречаться совсем ветхие избенки вместо богатых домов и
вместе с тем колоссальные  здания  под  фабриками,  уродливые,  почерневшие,
красные, с длинными трубами. Всюду  было  безлюдно  и  пусто;  все  смотрело
как-то угрюмо и неприязненно: по крайней мере так казалось Ордынову. Был уже
вечер. Одним длинным переулком он вышел на площадку, где  стояла  приходская
церковь.
     Он вошел в нее рассеянно. Служба  только-что  кончилась;  церковь  была
почти совсем пуста, и только две старухи стояли  еще  на  коленях  у  входа.
Служитель, седой старичок,  тушил  свечи.  Лучи  заходящего  солнца  широкою
струею лились сверху сквозь узкое окно купола и освещали морем  блеска  один
из приделов; но они слабели все более и  более,  и  чем  чернее  становилась
мгла, густевшая под сводами храма, тем ярче блистали  местами  раззолоченные
иконы, озаренные трепетным заревом  лампад  и  свечей.  В  припадке  глубоко
волнующей тоски и какого-то подавленного чувства Ордынов прислонился к стене
в самом темном углу церкви и забылся на мгновение. Он очнулся, когда мерный,
глухой звук двух вошедших прихожан раздался под  сводами  храма.  Он  поднял
глаза, и какое-то невыразимое любопытство овладело им при  взгляде  на  двух
пришельцев. Это были старик и молодая женщина. Старик  был  высокого  роста,
еще прямой и бодрый, но худой и болезненно бледный. С вида  его  можно  было
принять за заезжего  откуда-нибудь  издалека  купца.  На  нем  был  длинный,
черный, очевидно праздничный, кафтан на  меху,  надетый  нараспашку.  Из-под
кафтана  виднелась  какая-то  другая  длиннополая  русская  одежда,   плотно
застегнутая снизу до верха. Голая шея была небрежно повязана  ярким  красным
платком; в руках меховая шапка. Длинная, тонкая, полуседая борода падала ему
на  грудь,  и  из-под  нависших,  хмурых  бровей  сверкал  взгляд   огневой,
лихорадочно воспаленный, надменный и долгий. Женщина  была  лет  двадцати  и
чудно прекрасна. На ней была богатая, голубая,  подбитая  мехом  шубейка,  а
голова покрыта белым атласным платком, завязанным  у  подбородка.  Она  шла,
потупив глаза, и какая-то задумчивая важность, разлитая во всей  фигуре  ее,
резко и печально отражалась на сладостном контуре  детски-нежных  и  кротких
линий лица ее. Что-то странное было в этой неожиданной паре.
     Старик остановился посреди церкви и поклонился на все  четыре  стороны,
хотя церковь была совершенно пуста; то же сделала и его спутница.  Потом  он
взял ее за руку и повел  к  большому  местному  образу  богородицы,  во  имя
которой была построена церковь,  сиявшему  у  алтаря  ослепительным  блеском
огней,  отражавшихся  на  горевшей  золотом  и  драгоценными  камнями  ризе.
Церковнослужитель, последний  оставшийся  в  церкви,  поклонился  старику  с
уважением; тот кивнул ему головою. Женщина упала ниц  перед  иконой.  Старик
взял конец покрова, висевшего у подножия иконы, и накрыл ее  голову.  Глухое
рыдание раздалось в церкви.
     Ордынов был поражен торжественностью всей этой сцены  и  с  нетерпением
ждал ее окончания. Минуты через две женщина подняла голову,  и  опять  яркий
свет лампады озарил прелестное лицо  ее.  Ордынов  вздрогнул  и  ступил  шаг
вперед. Она уже подала руку старику, и  оба  тихо  пошли  из  церкви.  Слезы
кипели в ее темных синих глазах, опушенных длинными, сверкавшими на  млечной
белизне лица ресницами, и  катились  по  побледневшим  щекам.  На  губах  ее
мелькала улыбка; но в лице заметны были следы какого-то  детского  страха  и
таинственного ужаса. Она робко прижималась к старику, и видно было, что  она
вся дрожала от волнения.
     Пораженный, бичуемый каким-то неведомо сладостным и  упорным  чувством,
Ордынов быстро пошел вслед за ними и на церковной паперти перешел им дорогу.
Старик поглядел на него неприязненно и сурово; она тоже взглянула  на  него,
но без любопытства и рассеянно, как будто другая, отдаленная мысль  занимала
ее. Ордынов пошел вслед  за  ними,  сам  не  понимая  своего  движения.  Уже
совершенно смерклось; он шел поодаль.  Старик  и  молодая  женщина  вошли  в
большую, широкую улицу, грязную, полную разного промышленного народа, мучных
лабазов и постоялых дворов, которая вела прямо к заставе, и повернули из нее
в узкий, длинный  переулок  с  длинными  заборами  по  обеим  сторонам  его,
упиравшийся в огромную почерневшую стену четырехэтажного капитального  дома,
сквозными воротами которого можно было  выйти  на  другую,  тоже  большую  и
людную улицу. Они  уже  подходили  к  дому;  вдруг  старик  оборотился  и  с
нетерпением взглянул на Ордынова. Молодой человек остановился как вкопанный;
ему самому показалось странным его увлечение. Старик оглянулся  другой  раз,
как будто желая увериться, произвела ли действие угроза его, и потом оба, он
и молодая женщина, вошли чрез узкие ворота во двор  дома.  Ордынов  вернулся
назад.
     Он был в самом неприятном расположении духа и досадовал на самого себя,
соображая, что потерял день  напрасно,  напрасно  устал  и  вдобавок  кончил
глупостью,  придав  смысл  целого   приключения   происшествию   более   чем
обыкновенному.
     Как ни досадовал он на себя поутру за свою одичалость, но  в  инстинкте
его было бежать от всего, что могло развлечь, поразить  и  потрясти  его  во