внешнем, не внутреннем, художественном  мире  его.  Теперь  с  грустью  и  с
каким-то раскаянием подумал он о своем безмятежном  угле;  потом  напала  на
него тоска и забота о неразрешенном положении его, о предстоявших  хлопотах,
и вместе с тем стало досадно, что такая мелочь могла его занимать.  Наконец,
усталый и не в состоянии связать двух идей, добрел он уже поздно до квартиры
своей и с изумлением спохватился, что прошел было,  не  замечая  того,  мимо
дома, в котором жил. Ошеломленный и покачивая головою на свою  рассеянность,
он приписал ее усталости и, подымаясь на лестницу, вошел наконец на  чердак,
в свою комнату. Там он зажег свечу - и через минуту образ  плачущей  женщины
ярко поразил его воображение. Так пламенно, так сильно было впечатление, так
любовно воспроизвело его сердце эти кроткие, тихие черты лица,  потрясенного
таинственным умилением и ужасом, облитого слезами восторга или младенческого
покаяния, что глаза его помутились и как будто огонь пробежал  по  всем  его
членам. Но видение продолжалось недолго. После восторга настало размышление,
потом досада, потом какая-то бессильная злость; не раздеваясь, завернулся он
в одеяло и бросился на жесткую постель свою...
     Ордынов проснулся уже довольно поздно утром в  раздраженном,  робком  и
подавленном состоянии духа, собрался наскоро, почти насильно стараясь думать
о насущных заботах своих, и отправился в сторону, противоположную вчерашнему
своему путешествию; наконец он отыскал себе квартиру  где-то  в  светелке  у
бедного немца, по прозвищу Шпис, жившего с  дочерью  Тинхен.  Шпис,  получив
задаток, тотчас же снял ярлык, прибитый на воротах и приглашавший наемщиков,
похвалил Ордынова за любовь к наукам и обещал сам усердно позаняться с  ним.
Ордынов сказал, что переедет к  вечеру.  Оттуда  он  пошел  было  домой,  но
раздумал и поворотил в другую сторону; бодрость воротилась к нему, и он  сам
мысленно улыбнулся своему любопытству. Дорога в  нетерпении  показалась  ему
чрезвычайно длинною; наконец  он  дошел  до  церкви,  в  которой  был  вчера
вечером. Служили обедню. Он выбрал место, с которого мог видеть  почти  всех
молящихся; но тех, которых он искал, не  было.  После  долгого  ожидания  он
вышел краснея. Упорно подавляя в себе какое-то невольное чувство,  упрямо  и
насильно старался он переменить ход мыслей своих. Раздумывая  об  обыденном,
житейском,  он  вспомнил,  что  ему  пора  обедать,  и,  почувствовав,   что
действительно голоден, зашел в тот же самый трактир, в котором обедал вчера.
Он уже и не помнил после, как вышел оттуда. Долго и бессознательно бродил он
по улицам, по людным и безлюдным переулкам и наконец зашел в глушь, где  уже
не было города и  где  расстилалось  пожелтевшее  поле;  он  очнулся,  когда
мертвая тишина поразила его новым, давно неведомым  ему  впечатлением.  День
был  сухой  и  морозный,  какой  нередко  бывает  в  петербургском  октябре.
Неподалеку была изба;  возле  нее  два  стога  сена;  маленькая  круторебрая
лошаденка,  понуря  голову,  с  отвислой  губой,  стояла  без  упряжи  подле
двуколесной таратайки, казалось об чем-то раздумывая. Дворная  собака  ворча
грызла  кость  вблизи  разбитого  колеса,  и  трехлетний  ребенок  в   одной
рубашонке, почесывая свою белую мохнатую  голову,  с  удивлением  глядел  на
зашедшего одинокого горожанина. За избой тянулись поля и  огороды.  На  краю
синих небес чернелись леса, а  с  противоположной  стороны  находили  мутные
снежные облака, как будто гоня перед собою стаю перелетных птиц, без  крика,
одна  за  другою,  пробиравшихся  по  небу.   Все   было   тихо   и   как-то
торжественно-грустно, полно какого-то замиравшего, притаившегося ожидания...
Ордынов пошел было дальше и дальше;  но  пустыня  только  тяготила  его.  Он
повернул назад, в город, из которого вдруг  понесся  густой  гул  колоколов,
сзывавших к вечернему богослужению, удвоил шаги и  через  несколько  времени
опять вошел в храм, так знакомый ему со вчерашнего дня.
     Незнакомка его была уже там.
     Она стояла на коленях у самого входа между толпой  молившихся.  Ордынов
протеснился сквозь густую массу нищих, старух в лохмотьях, больных и  калек,
ожидавших у церковных дверей милостыни, и стал на колени  возле  незнакомки.
Одежда его касалась ее одежды, и он слышал порывистое дыхание, вылетавшее из
ее уст, шептавших горячую молитву. Черты лица ее по-прежнему были  потрясены
чувством беспредельной набожности, и слезы опять катились и сохли на горячих
щеках ее, как будто омывая какое-нибудь страшное преступление. В том  месте,
где стояли они оба, было совершенно темно,  и  только  по  временам  тусклое
пламя лампады, колеблемое ветром, врывавшимся через отворенное узкое  стекло
окна, озаряло трепетным блеском лицо ее, которого каждая черта  врезалась  в
память юноши, мутила зрение его и глухою, нестерпимою  болью  надрывала  его
сердце. Но в этом мучении было свое исступленное упоение. Наконец он не  мог
выдержать; вся грудь его задрожала и изныла  в  одно  мгновение  в  неведомо
сладостном стремлении, и он, зарыдав, склонился воспаленной головой своей на
холодный помост церкви. Он не слыхал и не чувствовал ничего,  кроме  боли  в
сердце своем, замиравшем в сладостных муках.
     Одиночеством ли развилась эта крайняя впечатлительность, обнаженность и
незащищенность  чувства;  приготовлялась  ли   в   томительном,   душном   и
безвыходном  безмолвии  долгих,  бессонных  ночей,   среди   бессознательных
стремлений и нетерпеливых потрясений духа, эта порывчатость сердца, готовая,
наконец, разорваться или найти излияние; и так  должно  было  быть  ей,  как
внезапно в знойный, душный день вдруг зачернеет все небо и гроза  разольется
дождем и огнем на взалкавшую землю, повиснет  перлами  дождя  на  изумрудных
ветвях, сомнет траву, поля, прибьет к  земле  нежные  чашечки  цветов,  чтоб
потом, при первых лучах солнца, все, опять  оживая,  устремилось,  поднялось
навстречу ему и торжественно, до неба послало ему свой роскошный, сладостный
фимиам, веселясь и радуясь обновленной своей жизни... Но Ордынов не  мог  бы
теперь и подумать, что с ним делается: он едва сознавал себя...
     Он почти не заметил, как кончилось богослужение, и очнулся,  продираясь
за своей незнакомкой сквозь сплотившуюся у входа толпу. Порой он встречал ее
удивленный и светлый взгляд. Останавливаемая поминутно  выходившим  народом,
она не раз оборачивалась к нему; видно было, как все сильнее и сильнее росло
ее удивление, и вдруг она вся вспыхнула, будто заревом. В эту  минуту  вдруг
из толпы явился опять вчерашний старик и взял  ее  за  руку.  Ордынов  опять
встретил желчный и насмешливый взгляд его, и какая-то странная  злоба  вдруг
стеснила ему сердце. Наконец, он потерял их в  темноте  из  вида;  тогда,  в
неестественном усилии, он рванулся вперед  и  вышел  из  церкви.  Но  свежий
вечерний воздух не мог освежить его: дыхание спиралось и сдавливалось в  его
груди, и сердце стало биться медленно и крепко, как будто хотело пробить ему
грудь. Наконец, он увидел, что действительно потерял своих незнакомцев: ни в
улице, ни в переулке их уже не было. Но в голове Ордынова уже явилась мысль,
сложился один из тех решительных, странных планов,  которые  хотя  и  всегда
сумасбродны, но зато почти всегда успевают и выполняются в подобных случаях;
назавтра в восемь часов утра он подошел к дому со стороны переулка  и  вошел
на узенький, грязный и нечистый задний дворик, нечто вроде  помойной  ямы  в
доме. Дворник, что-то делавший на дворе, приостановился, уперся  подбородком
на ручку своей лопаты, оглядел Ордынова с ног до головы и спросил  его,  что