ему надо.
     Дворник  был  молодой  малый,  лет   двадцати   пяти,   с   чрезвычайно
старообразным лицом, сморщенный, маленький, татарин породою.
     - Ищу квартиру, - отвечал с нетерпением Ордынов.
     - Которая? - спросил дворник с усмешкою. Он смотрел  на  Ордынова  так,
как будто знал все его дело
     - Нужно от жильцов, - отвечал Ордынов.
     - На том дворе нет, - отвечал загадочно дворник.
     - А здесь?
     - И здесь нет. - Тут дворник принялся за лопату.
     - А может быть, и уступят, - сказал Ордынов, давая дворнику гривенник.
     Татарин взглянул на Ордынова, взял гривенник,  потом  опять  взялся  за
лопату и после некоторого молчания объявил, что  "нет,  нету  квартира".  Но
молодой человек уже не слушал  его;  он  шел  по  гнилым,  трясучим  доскам,
лежавшим в луже, к единственному  выходу  на  этот  двор  из  флигеля  дома,
черному, нечистому, грязному, казалось  захлебнувшемуся  в  луже.  В  нижнем
этаже жил бедный гробовщик. Миновав его остроумную  мастерскую,  Ордынов  по
полуразломанной, скользкой, винтообразной лестнице поднялся в верхний  этаж,
ощупал в темноте толстую, неуклюжую дверь,  покрытую  рогожными  лохмотьями,
нашел замок и приотворил ее. Он не ошибся.  Перед  ним  стоял  ему  знакомый
старик и пристально, с крайним удивлением смотрел на него.
     - Что тебе? - спросил он отрывисто и почти шепотом.
     - Есть квартира?.. -  спросил  Ордынов,  почти  забыв  все,  что  хотел
сказать. Он увидал из-за плеча старика свою незнакомку.
     Старик молча стал затворять дверь, вытесняя ею Ордынова.
     - Есть квартира, - раздался вдруг ласковый голос молодой женщины.
     Старик освободил дверь.
     - Мне нужен  угол,  -  сказал  Ордынов,  поспешно  входя  в  комнату  и
обращаясь к красавице.
     Но он остановился в изумлении как вкопанный, взглянув на будущих хозяев
своих; в глазах его произошла немая, поразительная сцена. Старик был  бледен
как смерть,  как  будто  готовый  лишиться  чувств.  Он  смотрел  свинцовым,
неподвижным, пронзающим взглядом на женщину. Она тоже побледнела сначала; но
потом вся кровь бросилась ей в лицо и глаза ее как-то странно сверкнули. Она
повела Ордынова в другую каморку.
     Вся квартира состояла из одной довольно обширной  комнаты,  разделенной
двумя перегородками на три части; из сеней прямо входили в узенькую,  темную
прихожую; прямо была  дверь  за  перегородку,  очевидно  в  спальню  хозяев.
Направо, через прихожую, проходили в комнату, которая отдавалась внаймы. Она
была узенькая и тесная, приплюснутая перегородкою к  двум  низеньким  окнам.
Все было загромождено и заставлено необходимыми во всяком житье  предметами;
было бедно, тесно, но по возможности  чисто.  Мебель  состояла  из  простого
белого стола, двух простых стульев и залавка по обеим сторонам стен. Большой
старинный образ с позолоченным венчиком стоял над полкой в углу, и перед ним
горела лампада. В  отдаваемой  комнате,  и  частию  в  прихожей,  помещалась
огромная, неуклюжая русская печь. Ясно было,  что  троим  в  такой  квартире
нельзя было жить.
     Они стали уговариваться,  но  бессвязно  и  едва  понимая  друг  друга.
Ордынов за два шага от нее слышал, как стучало ее сердце; он видел, что  она
вся дрожала от волнения и как будто от страха. Наконец кое-как  сговорились.
Молодой человек объявил, что он сейчас  переедет,  и  взглянул  на  хозяина.
Старик стоял в дверях все еще бледный;  но  тихая,  даже  задумчивая  улыбка
прокрадывалась на губах его. Встретив взгляд  Ордынова,  он  опять  нахмурил
брови.
     - Есть паспорт? - спросил он вдруг громким, отрывистым голосом, отворяя
ему дверь в сени.
     - Да! - отвечал Ордынов, немного озадаченный.
     - Кто ты таков?
     - Василий Ордынов, дворянин, не служу, по своим делам,  -  отвечал  он,
подделываясь под тон старика.
     - И я тоже, - отвечал старик. - Я Илья Мурин, мещанин; довольно с тебя?
Ступай...
     Через час Ордынов уже был на  новой  квартире,  к  удивлению  своему  и
своего немца, который уже начинал подозревать, вместе с покорною Тинхен, что
навернувшийся жилец обманул его. Ордынов же сам  не  понимал,  как  все  это
сделалось, да и не хотел понимать...
                                     II
     Сердце его так билось, что в  глазах  зеленело  и  голова  шла  кругом.
Машинально  занялся  он  размещением  своего  скудного  имущества  в   новой
квартире, развязал узел с разным необходимым добром, отпер сундук с  книгами
и стал укладывать их на стол; но скоро вся эта работа  выпала  из  рук  его.
Поминутно сиял в его глазах образ женщины, встреча с которою  взволновала  и
потрясла  все  его  существование,  который  наполнял   его   сердце   таким
неудержимым, судорожным восторгом, -  столько  счастья  прихлынуло  разом  в
скудную жизнь его, что мысли его темнели и дух замирал в тоске  и  смятении.
Он взял свой паспорт и понес к хозяину в надежде взглянуть на нее. Но  Мурин
едва приотворил дверь, взял у него  бумагу,  сказал  ему:  "Хорошо,  живи  с
миром", и  снова  заперся  в  своей  комнате.  Какое-то  неприятное  чувство
овладело Ордыновым. Неизвестно почему, ему стало  тяжело  глядеть  на  этого
старика. В его взгляде было что-то презрительное и  злобное.  Но  неприятное
впечатление скоро рассеялось. Уж третий день, как  Ордынов  жил  в  каком-то
вихре в сравнении с прежним затишьем его жизни; но рассуждать он  не  мог  и
даже боялся. Все сбилось  и  перемешалось  в  его  существовании;  он  глухо
чувствовал,  что  вся  его  жизнь  как  будто  переломлена   пополам;   одно
стремление, одно ожидание овладело им, и другая мысль его не смущала.
     В недоумении воротился он в свою  комнату.  Там,  у  печки,  в  которой
стряпалось  кушанье,  хлопотала  маленькая  сгорбленная  старушонка,   такая
грязная и в таком отвратительном отребье, что жалко было  смотреть  на  нее.
Она, казалось, была очень зла и по временам что-то ворчала,  шамкая  губами,
себе  под  нос.  Это  была  хозяйская  работница.  Ордынов  попробовал  было
заговорить с нею, но она промолчала, очевидно со зла.  Наконец,  настал  час
обеда; старуха вынула из печи щи, пироги и говядину и  понесла  к  хозяевам.
Того же подала и Ордынову. После обеда в квартире настала мертвая тишина.
     Ордынов взял  в  руки  книгу  и  долго  переворачивал  листы,  стараясь
доискаться смысла в том, что  читал  уже  несколько  раз.  В  нетерпении  он
отбросил книгу и опять попробовал было прибирать свои пожитки; наконец  взял
фуражку, надел шинель и вышел на улицу. Идя наудачу, не видя дороги, он  все
старался, по возможности, сосредоточиться духом, свести свои разбитые  мысли
и хоть немного рассудить о своем положения. Но усилие только повергало его в
страдание, в пытку. Озноб и жар овладевали им  попеременно,  и  по  временам