сердце начинало вдруг стучать так, что  приходилось  прислоняться  к  стене.
"Нет, лучше смерть, - думал он, - лучше смерть", - шептал  он  воспаленными,
дрожащими губами, мало думая о том,  что  говорит.  Он  ходил  очень  долго;
наконец, почувствовав, что промок до костей, и заметив  в  первый  раз,  что
дождь идет ливнем, воротился домой. Неподалеку  от  дома  он  увидел  своего
дворника. Ему показалось, что  татарин  несколько  времени  пристально  и  с
любопытством смотрел на него и потом пошел своею дорогою, когда заметил, что
его увидали.
     - Здравствуй, - сказал Ордынов, нагнав его. - Как тебя зовут?
     - Дворник зовут, - отвечал тот, скаля зубы.
     - Ты давно здесь дворником?
     - Давно.
     - Хозяин мой мещанин?
     - Мещанин, коли сказывал.
     - Что ж он делает?
     - Больна; живет, бога молит, - вот.
     - А это жена его?
     - Какая жена?
     - Что с ним живет?
     - Жена, коли сказывал. Прощай, барин.
     Татарин тронул шапку и вошел в конуру свою.
     Ордынов вошел в свою квартиру. Старуха, шамкая и что-то ворча про себя,
отворила ему дверь, опять заперла ее  на  щеколду  и  полезла  на  печь,  на
которой доживала свой век. Уже смеркалось.  Ордынов  пошел  достать  огня  и
увидел, что дверь к хозяевам заперта на замок. Он кликнул старуху,  которая,
приподнявшись  на  локоть,  зорко  смотрела  на  него  с   печки,   казалось
раздумывая, что бы ему нужно было у хозяйского замка; она молча сбросила ему
пачку спичек. Он воротился в комнату и принялся опять, в сотый раз, за  свои
вещи и книги. Но мало-помалу, недоумевая, что  с  ним  делается,  присел  на
лавку, и ему показалось, что он заснул. По временам приходил  он  в  себя  и
догадывался, что сон его был не сон,  а  какое-то  мучительное,  болезненное
забытье. Он слышал, как стукнула дверь, как отворилась она, и догадался, что
это воротились хозяева от вечерни. Тут ему пришло в голову, что  нужно  было
пойти к ним зачем-то. Он привстал, и показалось что он уже идет  к  ним,  но
оступился и упал на кучу дров, брошенных  старухою  среди  комнаты.  Тут  он
совершенно  забылся  и,  раскрыв  глаза  после  долгого-долгого  времени,  с
удивлением заметил, что лежит на той же лавке, так, как был, одетый,  и  что
над ним с нежною заботливостью склонялось лицо женщины, дивно  прекрасное  и
как будто  все  омоченное  тихими,  материнскими  слезами.  Он  слышал,  как
положили ему под голову подушку и одели чем-то теплым и  как  чья-то  нежная
рука легла на горячий лоб его. Он хотел поблагодарить, он  хотел  взять  эту
руку, поднести к запекшимся губам своим,  омочить  ее  слезами  и  целовать,
целовать целую вечность. Ему хотелось что-то много сказать, но что  такое  -
он сам не знал того; ему захотелось умереть в эту минуту. Но руки  его  были
как свинцовые и не двигались; он как  будто  онемел  и  слышал  только,  как
разлетается кровь его по всем жилам, как будто приподымая  его  на  постели.
Кто-то дал ему воды... Наконец он впал в беспамятство.
     Он проснулся поутру часов в восемь. Солнце сыпало золотым  снопом  лучи
свои сквозь зеленые,  заплесневелые  окна  его  комнаты;  какое-то  отрадное
ощущение нежило все  члены  больного.  Он  был  спокоен  и  тих,  бесконечно
счастлив. Ему казалось, что кто-то был сейчас у его изголовья. Он проснулся,
заботливо ища вокруг себя это невидимое существо; ему  так  хотелось  обнять
своего друга и сказать первый раз в жизни: "Здравствуй,  добрый  день  тебе,
мой милый".
     - Как же ты  долго  спишь!  -  сказал  нежный  женский  голос.  Ордынов
оглянулся, и к нему склонилось с приветливою и светлою, как солнце,  улыбкою
лицо красавицы хозяйки его.
     - Как ты долго был  болен,  -  говорила  она,  -  полно,  вставай;  что
неволишь себя? Волюшка хлеба  слаще,  солнца  краше.  Вставай,  голубь  мой,
вставай.
     Ордынов схватил и крепко сжал ее руку. Ему казалось,  что  он  все  еще
видит сон.
     - Подожди, я тебе чаю готовила; хочешь чаю? Захоти; тебе лучше будет. Я
сама хворала и знаю.
     - Да, дай мне пить, - сказал Ордынов слабым голосом и стал на ноги.  Он
еще был очень слаб. Озноб пробежал по спине его, все члены его болели и  как
будто были разбиты. Но на сердце его было ясно,  и  лучи  солнца,  казалось,
согревали его какою-то торжественною, светлою радостью. Он  чувствовал,  что
новая, сильная,  невидимая  жизнь  началась  для  него.  Голова  его  слегка
закружилась.
     - Ведь тебя зовут Васильем? - спросила она, - я  иль  ослышалась,  иль,
сдается, тебя хозяин так вчера назвал.
     - Да, Василий. А тебя как зовут? - сказал Ордынов, приближаясь к ней  и
едва устояв на ногах. Он покачнулся. Она схватила его за руки, поддержала  и
засмеялась.
     - Меня Катериной, - сказала она, смотря ему в глаза  своими,  большими,
ясными, голубыми глазами. Оба держали друг друга за руки.
     - Ты мне хочешь что-то сказать? - проговорила она наконец.
     - Не знаю, - отвечал Ордынов. У него помутилось зрение.
     - Видишь какой. Полно, голубь мой, полно; не  горюй,  не  тужи;  садись
сюда, к солнцу, за стол; сиди смирно, а за мной не ходи,  -  прибавила  она,
видя, что молодой человек сделал движение,  как  будто  удерживая  ее,  -  я
сейчас сама к тебе буду; успеешь на меня наглядеться.  -  Через  минуту  она
принесла чаю, поставила на стол и села напротив его.
     - На, напейся, - сказала она. - Что, болит твоя голова?
     - Нет, теперь не болит, - сказал он. - Не знаю, может быть, и  болит...
я не хочу... полно, полно !.. Я и не  знаю,  что  со  мною,  -  говорил  он,
задыхаясь и отыскав наконец ее руку, - будь здесь, не уходи  от  меня;  дай,
дай мне опять твою руку... У меня в глазах темнеет; я на тебя как на  солнце
смотрю, - сказал он, как будто отрывая от  сердца  слова  свои,  замирая  от
восторга, когда их говорил. Рыдания сдавливали ему горло.
     -  Бедный  какой!  Знать,  не  жил   ты   с   человеком   хорошим.   Ты
один-одинешенек; нет у тебя родичей?
     - Нет никого; я один...  ничего,  пусть!  теперь  лучше...  хорошо  мне
теперь! - говорил Ордынов, будто в бреду. Комната как  будто  ходила  кругом
него.
     - Я сама много лет людей  не  видала.  Ты  так  глядишь  на  меня...  -
проговорила она после минутного молчания.
     - Ну... что же?
     - Как будто греют тебя мои очи! Знаешь, когда любишь кого... Я  тебя  с