первых слов в сердце мое приняла. Заболеешь, опять  буду  ходить  за  тобой.
Только ты не болей, нет. Встанешь, будем жить, как брат и  сестра.  Хочешь?.
Ведь сестру трудно нажить, как бог родив не дал.
     - Кто ты? откуда ты? - проговорил Ордынов слабым голосом.
     - Я не  здешняя...  что  тебе!  Знаешь,  люди  рассказывают,  как  жили
двенадцать братьев в темном лесу  и  как  заблудилась  в  том  лесу  красная
девица. Зашла она к ним и прибрала им  все  в  доме,  любовь  свою  на  всем
положила. Пришли братья и спознали, что  сестрица  у  них  день  прогостила.
Стали ее выкликать, она к  ним  вышла.  Нарекли  ее  все  сестрой,  дали  ей
волюшку, и всем она была ровня. Знаешь ли сказку?
     - Знаю, - прошептал Ордынов.
     - Жить хорошо; любо ль тебе на свете жить?
     - Да, да; век жить, долго жить, - отвечал Ордынов.
     - Не знаю, - сказала задумчиво Катерина, - я бы и смерти хотела. Хорошо
жизнь любить и добрых людей  любить,  да...  Смотри,  ты  опять,  как  мука,
побелел!
     - Да, голова кругом ходит...
     - Постой, я тебе мою постель  принесу  и  подушку  -  другую;  здесь  и
постелю. Заснешь, обо  мне  приснится;  недуг  отойдет.  Наша  старуха  тоже
больна...
     Она еще говорила, как  уже  начала  готовить  постель,  по  временам  с
улыбкой смотря через плечо на Ордынова.
     - Сколько у тебя книг! - сказала она, сдвигая сундук.
     Она подошла к нему, схватила  его  правой  рукой,  подвела  к  постели,
уложила и одела одеялом.
     - Говорят, книги человека портят, - говорила она,  задумчиво  покачивая
головою. - Ты любишь в книгах читать?
     - Да, - отвечал Ордынов, не зная, спит он или нет, и крепче сжимая руку
Катерины, чтоб уверить себя, что не спит.
     -  У  хозяина  моего  много  книг;  видишь  какие!  он   говорит,   что
божественные. Он мне все  читает  из  них.  Я  потом  тебе  покажу;  ты  мне
расскажешь после, что он мне в них все читает?
     - Расскажу, - прошептал Ордынов, неотступно смотря на нее.
     - Ты любишь молиться? - спросила она после минутного молчания. - Знаешь
что? Я все боюсь, все боюсь...
     Она не договорила, казалось размышляя о чем-то. Ордынов поднес  наконец
ее руку к губам своим.
     - Что ты мою руку целуешь? (И щеки ее слегка заалели.) На, целуй ее,  -
продолжала она, смеясь и подавая ему обе  руки;  потом  высвободила  одну  и
приложила ее к горячему лбу его, потом стала расправлять и приглаживать  его
волосы. Она краснела более и более; наконец, присела на полу у постели его и
приложила свою щеку к его щеке; теплое, влажное дыхание ее шелестило по  его
лицу... Вдруг Ордынов почувствовал, что горячие слезы градом полились из  ее
глаз и падали, как растопленный свинец, на  его  щеки.  Он  слабел  более  и
более; он уже не мог двинуть рукою. В это время  раздался  стук  в  дверь  и
загремела задвижка. Ордынов еще мог слышать, как старик, его  хозяин,  вошел
за перегородку. Он слышал потом, что  Катерина  привстала,  не  спеша  и  не
смущаясь, взяла свои книги, слышал,  как  она  перекрестила  его  уходя;  он
закрыл глаза. Вдруг горячий, долгий поцелуй загорелся на  воспаленных  губах
его, как будто ножом его ударили в сердце.  Он  слабо  вскрикнул  и  лишился
чувств...
     Потом началась для него какая-то странная жизнь.
     Порой, в минуту неясного сознания, мелькало в уме его, что  он  осужден
жить в каком-то  длинном,  нескончаемом  сне,  полном  странных,  бесплодных
тревог, борьбы и страданий. В ужасе он  старался  восстать  против  рокового
фатализма, его гнетущего, и в минуту  напряженной,  самой  отчаянной  борьбы
какая-то неведомая сила опять поражала его, и он  слышал,  чувствовал  ясно,
как он  снова  теряет  память,  как  вновь  непроходимая,  бездонная  темень
разверзается перед ним и он бросается в нее с воплем тоски и отчаяния. Порой
мелькали мгновения невыносимого, уничтожающего  счастья,  когда  жизненность
судорожно усиливается во всем составе человеческом, яснеет прошедшее, звучит
торжеством,  весельем  настоящий  светлый  миг  и  снится  наяву   неведомое
грядущее; когда невыразимая надежда падает живительной росой на душу;  когда
хочешь вскрикнуть от восторга; когда  чувствуешь,  что  немощна  плоть  пред
таким гнетом впечатлений, что разрывается вся нить бытия, и когда  вместе  с
тем поздравляешь всю жизнь свою с обновлением и воскресением. Порой он опять
впадал в усыпление, и тогда все, что случилось с ним в последние дни,  снова
повторялось и смутным,  мятежным  роем  проходило  в  уме  его;  но  видение
представлялось ему в странном, загадочном виде. Порой больной забывал, что с
ним было, и удивлялся, что он не на старой квартире,  не  у  старой  хозяйки
своей. Он недоумевал, отчего старушка не  подходила,  как  бывало  всегда  в
поздний сумеречный час, к потухавшей печке, обливавшей по  временам  слабым,
мерцающим заревом весь темный угол  комнаты,  и  в  ожидании,  как  погаснет
огонь, не грела, по привычке, своих костлявых, дрожащих  рук  на  замиравшем
огне, всегда болтая и шепча про себя, и изредка в недоумении поглядывала  на
него, чудного жильца своего, которого считала помешанным от долгого  сидения
за книгами. Другой раз он вспоминал, что переехал на другую квартиру; но как
это сделалось, что с ним было и зачем пришлось переехать, он не  знал  того,
хотя замирал весь дух его в беспрерывном, неудержимом стремлении... Но куда,
что звало и мучило его и кто  бросил  этот  невыносимый  пламень,  душивший,
пожиравший всю кровь его? - он опять не знал и не помнил. Часто жадно  ловил
он руками какую-то тень, часто слышались ему шелест  близких,  легких  шагов
около постели его и сладкий, как  музыка,  шепот  чьих-то  ласковых,  нежных
речей; чье-то влажное, порывистое дыхание скользило по лицу его,  и  любовью
потрясалось все его существо; чьи-то  горючие  слезы  жгли  его  воспаленные
щеки, и вдруг чей-то поцелуй, долгий, нежный, впивался  в  его  губы;  тогда
жизнь его  изнывала  в  неугасимой  муке;  казалось,  все  бытие,  весь  мир
останавливался, умирал на целые века кругом него и долгая, тысячелетняя ночь
простиралась над всем...
     То как будто наступали для него опять его нежные, безмятежно  прошедшие
годы первого детства, с их светлою радостию, с неугасимым счастием, с первым
сладостным удивлением к жизни, с  роями  светлых  духов,  вылетавших  из-под
каждого цветка, который срывал он, игравших с ним  на  тучном  зеленом  лугу
перед  маленьким  домиком,   окруженным   акациями,   улыбавшихся   ему   из
хрустального необозримого озера,  возле  которого  просиживал  он  по  целым
часам, прислушиваясь, как бьется волна о волну, и  шелестивших  кругом  него
крыльями, любовно усыпая  светлыми,  радужными  сновидениями  маленькую  его
колыбельку, когда его мать, склоняясь над нею, крестила, целовала и  баюкала
его тихою колыбельною песенкой в долгие,  безмятежные  ночи.  Но  тут  вдруг
стало являться одно существо, которое смущало его каким-то недетским ужасом,