которое вливало первый медленный яд горя и  слез  в  его  жизнь;  он  смутно
чувствовал, как неведомый старик держит во власти  своей  все  его  грядущие
годы, и, трепеща, не мог он отвести него глаз  своих.  Злой  старик  за  ним
следовал всюду. Он выглядывал и обманчиво кивал ему головою  из-под  каждого
куста в роще, смеялся и дразнил его,  воплощался  в  каждую  куклу  ребенка,
гримасничая и хохоча в руках его, как злой, скверный гном;  он  подбивал  на
него каждого из его бесчеловечных школьных товарищей или, садясь с малютками
на  школьную  скамью,  гримасничая,  выглядывал  из-под  каждой  буквы   его
грамматики. Потом, во время сна, злой старик садился у его  изголовья...  Он
отогнал рои светлых духов, шелестивших своими золотыми и сапфирными крыльями
кругом его колыбели, отвел от него навсегда его бедную мать и стал по  целым
ночам нашептывать ему длинную, дивную сказку, невнятную для  сердца  дитяти,
но терзавшую, волновавшую его ужасом и недетскою страстью. Но злой старик не
слушал рыданий и просьб и все продолжал ему говорить, покамест он не  впадал
в оцепенение, в беспамятство.  Потом  малютка  просыпался  вдруг  человеком;
невидимо и неслышно пронеслись над ним целые годы. Он  вдруг  сознавал  свое
настоящее положение, вдруг стал понимать, что он одинок и чужд  всему  миру,
один в чужом углу, меж таинственных,  подозрительных  людей,  между  врагов,
которые все собираются и шепчутся по  углам  его  темной  комнаты  и  кивают
старухе, сидевшей у огня на корточках, нагревавшей свои дряхлые, старые руки
и указывавшей им на него. Он впадал в смятение, в тревогу; ему все  хотелось
узнать, кто таковы эти люди, зачем они здесь, зачем он сам в этой комнате, и
догадывался, что забрел в какой-то темный, злодейский притон, будучи увлечен
чем-то могучим, но неведомым, не рассмотрев прежде, кто и  каковы  жильцы  и
кто именно его хозяева. Его начинало мучить  подозрение,  -  и  вдруг  среди
ночной темноты опять началась шепотливая, длинная сказка, и начала ее  тихо,
чуть внятно, про себя, какая-то старуха,  печально  качая  перед  потухавшим
огнем своей белой, седой головой. Но - и опять ужас нападал на него:  сказка
воплощалась перед ним в лица и формы. Он видел, как все, начиная с  детских,
неясных грез его, все мысли и мечты его, все, что он выжил жизнью, все,  что
вычитал в книгах, все, об чем уже  и  забыл  давно,  все  одушевлялось,  все
складывалось, воплощалось,  вставало  перед  ним  в  колоссальных  формах  и
образах, ходило, роилось кругом него; видел,  как  раскидывались  перед  ним
волшебные, роскошные сады, как слагались и разрушались в  глазах  его  целые
города, как целые кладбища высылали ему своих  мертвецов,  которые  начинали
жить сызнова, как приходили, рождались и отживали в глазах его целые племена
и народы, как воплощалась, наконец, теперь, вокруг  болезненного  одра  его,
каждая  мысль  его,  каждая  бесплотная  греза,  воплощалась  почти  в   миг
зарождения; как, наконец, он мыслил не бесплотными идеями, а целыми  мирами,
целыми  созданиями,  как  он  носился,  подобно  пылинке,   во   всем   злом
бесконечном, странном, невыходимом мире и как вся эта жизнь, своею  мятежною
независимостью, давит, гнетет  его  и  преследует  его  вечной,  бесконечной
иронией; он  слышал,  как  он  умирает,  разрушается  в  пыль  и  прах,  без
воскресения, на веки веков; он  хотел  бежать,  но  не  было  угла  во  всей
вселенной, чтоб укрыть его. Наконец, в припадке  отчаяния,  он  напряг  свои
силы, вскрикнул и проснулся...
     Он проснулся, весь облитый холодным, ледяным потом. Кругом него  стояла
мертвая тишина;  была  глубокая  ночь.  Но  все  ему  казалось,  что  где-то
продолжается его дивная  сказка,  что  чей-то  хриплый  голос  действительно
заводит долгий рассказ о чем-то как  будто  ему  знакомом.  Он  слышал,  что
говорят про темные леса,  про  каких-то  лихих  разбойников,  про  какого-то
удалого молодца, чуть-чуть не про самого Стеньку Разина, про веселых  пьяниц
бурлаков, про одну красную девицу и про Волгу-матушку.  Не  сказка  ли  это?
наяву ли он слышит ее? Целый час пролежал он, открыв  глаза,  не  шевеля  ни
одним членом, в мучительном оцепенении. Наконец он привстал  осторожно  и  с
веселием ощутил в себе силу, не истощившуюся в лютой болезни.  Бред  прошел,
начиналась действительность. Он заметил, что еще был одет так,  как  был  во
время разговора с Катериной, и что, следовательно, немного времени прошло  с
того утра, как она ушла от него. Огонь  решимости  пробежал  по  его  жилам.
Машинально отыскал он руками большой гвоздь,  вбитый  для  чего-то  в  верху
перегородки, возле которой  постлали  постель  его,  схватился  за  него  и,
повиснув на нем всем телом, кое-как добрался до  щели,  из  которой  выходил
едва заметный свет в его комнату.  Он  приложил  глаз  к  отверстию  и  стал
глядеть, едва переводя дух от волнения.
     В углу хозяйской каморки стояла постель, перед постелью стол,  покрытый
ковром,  заваленный  книгами  большой   старинной   формы,   в   переплетах,
напоминавших священные книги. В углу стоял образ, такой же старинный, как  и
в его комнате; перед образом горела лампада. На постели лежал старик  Мурин,
больной, изможденный страданием и  бледный  как  полотно,  закрытый  меховым
одеялом. На коленях его была раскрытая книга. На скамье возле постели лежала
Катерина, охватив рукою грудь старика и склонившись к нему на плечо головою.
Она смотрела на него внимательными, детски-удивленными глазами и,  казалось,
с  неистощимым  любопытством,  замирая  от  ожидания,  слушала  то,  что  ей
рассказывал Мурин. По временам  голос  рассказчика  возвышался,  одушевление
отражалось на  бледном  лице  его;  он  хмурил  брови,  глаза  его  начинали
сверкать, и Катерина, казалось, бледнела от страха и волнения. Тогда  что-то
похожее на улыбку  являлось  на  лице  старика,  и  Катерина  начинала  тихо
смеяться. Порой слезы загорались в глазах ее; тогда старик нежно  гладил  ее
по голове, как ребенка, и она еще  крепче  обнимала  его  своею  обнаженною,
сверкающею, как снег, рукою и еще любовнее припадала к груди его.
     По временам Ордынов думал, что все это еще сон, даже был в этом уверен;
но кровь ему бросилась в голову, и  жилы  напряженно,  с  болью,  бились  на
висках его. Он выпустил гвоздь, встал с постели и, качаясь, пробираясь,  как
лунатик, сам не понимая своего  побуждения,  вспыхнувшего  целым  пожаром  в
крови его, подошел к хозяйским дверям и с  силой  толкнулся  в  них;  ржавая
задвижка отлетела разом, и  он  вдруг  с  шумом  и  треском  очутился  среди
хозяйской спальни. Он видел, как вся вспорхнулась и вздрогнула Катерина, как
злобно засверкали глаза старика из-под тяжело сдавленных вместе бровей и как
внезапно ярость исказила все лицо его. Он видел, как старик,  не  спуская  с
него своих глаз, блуждающей рукой наскоро ищет  ружье,  висевшее  на  стене;
видел потом, как сверкнуло дуло ружья, направленное  неверной,  дрожащей  от
бешенства рукой прямо в грудь его... Раздался выстрел, раздался потом дикий,
почти нечеловеческий крик, и когда разлетелся дым, страшное зрелище поразило
Ордынова. Дрожа всем телом, он нагнулся над стариком. Мурин лежал  на  полу;
его  коробило  в  судорогах,  лицо  его  было  искажено  в  муках,  и   пена
показывалась на искривленных губах его. Ордынов  догадался,  что  несчастный
был в жесточайшем припадке падучей болезни. Вместе с Катериной  он  бросился
помогать ему...
                                    III
     Вся ночь прошла в тревоге. На другой день Ордынов  вышел  рано  поутру,