поглядев на портрет: - удивительно хороша! - прибавил он тотчас же с  жаром.
На портрете была изображена действительно  необыкновенной  красоты  женщина.
Она была сфотографирована в черном шелковом платье, чрезвычайно  простого  и
изящного  фасона;  волосы,  повидимому,  темнорусые,  были  убраны   просто,
по-домашнему;  глаза  темные,  глубокие,  лоб  задумчивый;  выражение   лица
страстное и как бы высокомерное. Она была несколько худа лицом, может  быть,
и бледна... Ганя и генерал с изумлением посмотрели на князя...
     - Как, Настасья Филипповна! Разве вы уж знаете и Настасью Филипповну? -
спросил генерал.
     - Да; всего только сутки в России, а  уж  такую  раскрасавицу  знаю,  -
ответил князь, и тут же рассказал про свою встречу  с  Рогожиным  и  передал
весь рассказ его.
     -  Вот  еще  новости!  -  опять   затревожился   генерал,   чрезвычайно
внимательно выслушавший рассказ, и пытливо поглядел на Ганю.
     - Вероятно,  одно  только  безобразие,  -  пробормотал  тоже  несколько
замешавшийся Ганя, - купеческий сынок гуляет. Я про него что-то уже слышал.
     - Да и я, брат, слышал, - подхватил генерал. - Тогда же,  после  серег,
Настасья Филипповна весь анекдот пересказывала. Да ведь дело-то  теперь  уже
другое.  Тут,  может  быть,  действительно  миллион  сидит   и...   страсть.
Безобразная страсть, положим, но все-таки страстью пахнет, а ведь  известно,
на что эти господа способны, во всем хмелю!.. Гм!..  Не  вышло  бы  анекдота
какого-нибудь! - заключил генерал задумчиво.
     - Вы миллиона опасаетесь? - осклабился Ганя.
     - А ты нет, конечно?
     - Как вам показалось, князь, - обратился вдруг к нему Ганя, - что  это,
серьезный какой-нибудь человек, или только так, безобразник? Собственно ваше
мнение?
     В Гане что-то происходило особенное,  когда  он  задавал  этот  вопрос.
Точно  новая  и  особенная  какая-то  идея  загорелась  у  него  в  мозгу  и
нетерпеливо  засверкала  в  глазах  его.  Генерал  же,  который  искренно  и
простосердечно беспокоился, тоже покосился на князя, но  как  бы  не  ожидая
много от его ответа.
     - Не знаю, как вам сказать, - ответил князь, - только  мне  показалось,
что в нем много страсти и даже какой-то больной страсти. Да  он  и  сам  еще
совсем как будто  больной.  Очень  может  быть,  что  с  первых  же  дней  в
Петербурге и опять сляжет, особенно если закутит.
     - Так? Вам так показалось? - уцепился генерал за эту идею.
     - Да, показалось.
     - И однако ж этого рода анекдоты могут происходить  и  не  в  несколько
дней, а еще до вечера, сегодня же, может, что-нибудь обернется, - усмехнулся
генералу Ганя.
     - Гм!.. Конечно... Пожалуй, а уж тогда все дело в  том,  как  у  ней  в
голове мелькнет, - сказал генерал.
     - А ведь вы знаете, какова она иногда?
     - То-есть какова же? - вскинулся опять генерал, достигший чрезвычайного
расстройства. - Послушай, Ганя, ты пожалуста сегодня ей много не противоречь
и постарайся эдак, знаешь, быть... одним словом, быть по душе...  Гм!..  Что
ты так рот-то кривишь? Слушай, Гаврила Ардалионыч, кстати, очень даже кстати
будет теперь сказать: из-за чего мы хлопочем? Понимаешь, что я  относительно
моей собственной выгоды, которая тут сидит, уже давно обеспечен; я, так  или
иначе, а в свою пользу дело решу. Тоцкий решение свое  принял  непоколебимо,
стало быть, и я совершенно уверен. И потому, если я теперь желаю  чего,  так
это единственно твоей пользы. Сам посуди; не доверяешь ты что  ли  мне?  При
том же ты человек... человек... одним словом, человек умный,  и  я  на  тебя
понадеялся... а это, в настоящем случае, это... это...
     - Это главное, - договорил Ганя, опять помогая затруднившемуся генералу
и скорчив свои губы в ядовитейшую улыбку, которую уже не хотел скрывать.  Он
глядел своим воспаленным взглядом прямо в глаза генералу, как бы даже желая,
чтобы тот прочел в его взгляде всю его мысль. Генерал побагровел и вспылил.
     - Ну да, ум главное! - поддакнул он, резко смотря на Ганю: - и  смешной
же ты человек, Гаврила Ардалионыч! Ты  ведь  точно  рад,  я  замечаю,  этому
купчику, как выходу для себя. Да тут именно чрез ум надо бы с самого  начала
дойти; тут именно надо понять и... и поступить  с  обеих  сторон:  честно  и
прямо, не то... предуведомить заранее, чтобы не компрометировать других, тем
паче, что и времени к тому было довольно, и даже еще и теперь  его  остается
довольно (генерал значительно поднял брови), несмотря на  то,  что  остается
всего только несколько часов... Ты понял? Понял? Хочешь ты или не хочешь,  в
самом деле? Если не хочешь, скажи, и - милости просим.  Никто  вас,  Гаврила
Ардалионыч, не удерживает, никто насильно в капкан не тащит, если вы  только
видите тут капкан.
     - Я хочу, - вполголоса, но  твердо  промолвил  Ганя,  потупил  глаза  и
мрачно замолк.
     Генерал  был  удовлетворен.   Генерал   погорячился,   но   уж   видимо
раскаивался, что далеко зашел. Он вдруг оборотился к князю, и, казалось,  по
лицу его вдруг прошла беспокойная мысль, что ведь князь был тут  и  все-таки
слышал. Но он мгновенно успокоился, при одном взгляде на  князя  можно  была
вполне успокоиться.
     -  Ого!  -  вскричал   генерал,   смотря   на   образчик   каллиграфии,
представленный князем: - да  ведь  это  пропись!  Да  и  пропись-то  редкая!
Посмотри-ка, Ганя, каков талант!
     На толстом веленевом листе князь написал средневековым русским  шрифтом
фразу:
     "Смиренный игумен Пафнутий руку приложил".
     -  Вот  это,  -  разъяснял  князь  с   чрезвычайным   удовольствием   и
одушевлением,  -  это  собственная  подпись  игумена  Пафнутия   со   снимка
четырнадцатого столетия. Они превосходно подписывались, все эти наши  старые
игумены и митрополиты, и с каким иногда вкусом, с каким старанием! Неужели у
вас нет хоть Погодинского издания, генерал? Потом я вот тут  написал  другим
шрифтом: это круглый, крупный французский  шрифт,  прошлого  столетия,  иные
буквы  даже  иначе  писались,  шрифт  площадной,  шрифт  публичных   писцов,
заимствованный с их образчиков (у меня был один), - согласитесь сами, что он
не без достоинств. Взгляните на эти круглые  д,  а.  Я  перевел  французский
характер в русские буквы, что очень  трудно,  а  вышло  удачно.  Вот  и  еще
прекрасный и оригинальный шрифт, вот эта фраза: "усердие все  превозмогает".
Это шрифт русский писарский или, если хотите, военно-писарский. Так  пишется
казенная бумага к важному лицу, тоже круглый шрифт, славный,  черный  шрифт,
черно написано, но с замечательным вкусом. Каллиграф  не  допустил  бы  этих
росчерков  или,  лучше  сказать,  этих  попыток  расчеркнуться,   вот   этих
недоконченных полухвостиков, - замечаете,  -  а  в  целом,  посмотрите,  оно
составляет  ведь  характер,  и,  право,  вся   тут   военно-писарская   душа