семейством, так что те ее несколько месяцев уже и не видали... Одним словом,
много было бы чего рассказать, но Лизавета Прокофьевна,  ее  дочери  и  даже
князь Щ. были до того уже поражены всем этим "террором", что даже боялись  и
упоминать об иных вещах в разговоре с Евгением Павловичем, хотя и знали, что
он и без них хорошо знает историю последних увлечений Аглаи Ивановны. Бедной
Лизавете Прокофьевне хотелось  бы  в  Россию  и,  по  свидетельству  Евгения
Павловича, она желчно и пристрастно критиковала ему все заграничное:  "хлеба
нигде испечь хорошо не умеют, зиму, как мыши в подвале,  мерзнут",  говорила
она, -  "по  крайней  мере  вот  здесь,  над  этим  бедным,  хоть  по-русски
поплакала", прибавила она, в волнении указывая на князя,  совершенно  ее  не
узнававшего. "Довольно увлекаться-то, пора и рассудку послужить. И все  это,
и вся эта заграница, и вся эта ваша Европа, все это одна фантазия, и все мы,
за границей, одна фантазия... помяните мое слово, сами  увидите!"  заключила
она чуть не гневно, расставаясь с Евгением Павловичем.