наполеондорами и фридрихсдорами, ниже с голландскими арабчиками, о чем можно
еще заключить, хотя бы только по штиблетам, облекающим  иностранные  башмаки
ваши, но... если  к  вашему  узелку  прибавить  в  придачу  такую  будто  бы
родственницу,  как,  примерно,  генеральша  Епанчина,  то  и  узелок  примет
некоторое иное значение, разумеется, в том только  случае,  если  генеральша
Епанчина  вам  действительно  родственница,   и   вы   не   ошибаетесь,   по
рассеянности... что очень  и  очень  свойственно  человеку,  ну  хоть...  от
излишка воображения.
     - О, вы угадали опять, - подхватил белокурый молодой  человек,  -  ведь
действительно почти ошибаюсь, то-есть почти что  не  родственница;  до  того
даже, что я, право, нисколько и не удивился тогда, что мне туда не ответили.
Я так и ждал.
     - Даром деньги на франкировку письма истратили. Гм... по крайней  мере,
простодушны и искренны, а сие похвально! Гм... генерала же Епанчина знаем-с,
собственно потому, что  человек  общеизвестный;  да  и  покойного  господина
Павлищева, который вас в Швейцарии содержал, тоже знавали-с, если только это
был Николай Андреевич Павлищев, потому что их два двоюродные  брата.  Другой
доселе в Крыму, а Николай Андреевич, покойник, был человек почтенный  и  при
связях, и четыре тысячи душ в свое время имели-с...
     - Точно так, его  звали  Николай  Андреевич  Павлищев,  -  и,  ответив,
молодой человек пристально и пытливо оглядел господина всезнайку.
     Эти господа  всезнайки  встречаются  иногда,  даже  довольно  часто,  в
известном общественном слое. Они все знают, вся  беспокойная  пытливость  их
ума и способности  устремляются  неудержимо  в  одну  сторону,  конечно,  за
отсутствием более важных жизненных  интересов  и  взглядов,  как  сказал  бы
современный мыслитель. Под словом:  "все  знают"  нужно  разуметь,  впрочем,
область довольно ограниченную: где служит такой-то? с кем он знаком, сколько
у него состояния, где был губернатором, на ком женат, сколько взял за женой,
кто ему двоюродным братом приходится, кто троюродным и т. д, и т. д, и все в
этом роде. Большею частию  эти  всезнайки  ходят  с  ободранными  локтями  и
получают по семнадцати рублей в месяц жалованья. Люди, о которых  они  знают
всю подноготную, конечно, не придумали бы, какие интересы руководствуют ими,
а  между  тем,  многие  из  них  этим  знанием,  равняющимся  целой   науке,
положительно  утешены,  достигают  самоуважения  и  даже  высшего  духовного
довольства. Да и наука соблазнительная. Я видал ученых, литераторов, поэтов,
политических деятелей, обретавших и обретших в этой  же  науке  свои  высшие
примирения и цели,  даже  положительно  только  этим  сделавших  карьеру.  В
продолжение всего этого разговора черномазый молодой человек зевал,  смотрел
без цели в окно и с  нетерпением  ждал  конца  путешествия.  Он  был  как-то
рассеян, что-то очень рассеян, чуть ли не встревожен, даже становился как-то
странен: иной раз слушал и не слушал, глядел и не глядел, смеялся  и  подчас
сам не знал и не помнил чему смеялся.
     - А позвольте, с кем имею честь... - обратился вдруг угреватый господин
к белокурому молодому человеку с узелком.
     - Князь Лев Николаевич Мышкин, - отвечал тот  с  полною  и  немедленною
готовностью.
     -  Князь  Мышкин?  Лев  Николаевич?  Не  знаю-с.  Так  что  даже  и  не
слыхивал-с, - отвечал в раздумьи чиновник, - то-есть  я  не  об  имени,  имя
историческое, в Карамзина истории найти можно и должно, я об  лице-с,  да  и
князей Мышкиных уж что-то нигде не встречается, даже и слух затих-с.
     - О, еще бы! - тотчас же ответил князь:  -  князей  Мышкиных  теперь  и
совсем нет, кроме меня; мне кажется, я последний. А что касается до отцов  и
дедов, то они у нас и однодворцами бывали.  Отец  мой  был,  впрочем,  армии
подпоручик, из юнкеров. Да вот не знаю, каким образом и генеральша  Епанчина
очутилась тоже из княжен Мышкиных, тоже последняя в своем роде...
     - Хе-хе-хе! Последняя в своем роде! Хе-хе!  Как  это  вы  оборотили,  -
захихикал чиновник.
     Усмехнулся тоже и черномазый. Белокурый  несколько  удивился,  что  ему
удалось сказать довольно, впрочем, плохой каламбур.
     - А представьте, я совсем не думая сказал, -  пояснил  он,  наконец,  в
удивлении.
     - Да уж понятно-с, понятно-с, - весело поддакнул чиновник.
     - А что вы, князь, и наукам там обучались, у профессора-то?  -  спросил
вдруг черномазый.
     - Да... учился...
     - А я вот ничему никогда не обучался.
     - Да ведь и я  так  кой-чему  только,  -  прибавил  князь,  чуть  не  в
извинение. - Меня по болезни не находили возможным систематически учить.
     - Рогожиных знаете? - быстро спросил черномазый.
     - Нет, не знаю, совсем. Я ведь в России очень мало кого знаю. Это вы-то
Рогожин?
     - Да, я Рогожин, Парфен.
     - Парфен? Да уж это не  тех  ли  самых  Рогожиных...  -  начал  было  с
усиленною важностью чиновник.
     - Да, тех, тех самых, - быстро и с невежливым нетерпением  перебил  его
черномазый, который вовсе, впрочем, и не  обращался  ни  разу  к  угреватому
чиновнику, а с самого начала говорил только одному князю.
     - Да... как же это? - удивился до столбняка и  чуть  не  выпучил  глаза
чиновник, у которого  все  лицо  тотчас  же  стало  складываться  во  что-то
благоговейное и подобострастное, даже испуганное: - это того  самого  Семена
Парфеновича Рогожина, потомственного почетного гражданина, что с месяц назад
тому помре и два с половиной миллиона капиталу оставил?
     - А ты откуда узнал, что он два с половиной миллиона  чистого  капиталу
оставил? - перебил черномазый, не удостоивая  и  в  этот  раз  взглянуть  на
чиновника: - ишь ведь! (мигнул он на него князю), и что только им  от  этого
толку, что они прихвостнями тотчас же лезут? А это правда, что вот  родитель
мой помер, а я из Пскова через месяц чуть не без сапог домой  еду.  Ни  брат
подлец, ни мать ни денег, ни уведомления, - ничего не прислали! Как  собаке!
В горячке в Пскове весь месяц пролежал.
     - А теперь миллиончик слишком разом  получить  приходится,  и  это,  по
крайней мере, о, господи! - всплеснул руками чиновник.
     - Ну чего ему, скажите пожалуста! - раздражительно и злобно  кивнул  на
него опять Рогожин: - ведь я тебе ни копейки  не  дам,  хоть  ты  тут  вверх
ногами предо мной ходи.
     - И буду, и буду ходить.
     - Вишь! Да ведь не дам, не дам, хошь целую неделю пляши!
     - И не давай! Так мне и надо; не давай! А я буду плясать.  Жену,  детей
малых брошу, а пред тобой буду плясать. Польсти, польсти!
     - Тьфу тебя! - сплюнул черномазый. - Пять недель назад я, вот как и вы,
- обратился он к князю, - с одним узелком от родителя во Псков убег к тетке;