да в горячке там и слег, а он без меня и  помре.  Кондрашка  пришиб.  Вечная
память покойнику, а чуть меня тогда до смерти не убил! Верите ли, князь, вот
ей богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
     -  Вы  его  чем-нибудь  рассердили?  -  отозвался  князь,  с  некоторым
особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе.  Но  хотя  и  могло
быть  нечто  достопримечательное  собственно  в  миллионе  и   в   получении
наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин
сам почему-то  особенно  охотно  взял  князя  в  свои  собеседники,  хотя  в
собеседничестве нуждался,  казалось,  более  механически,  чем  нравственно;
как-то  более  от  рассеянности,  чем  от  простосердечия;  от  тревоги,  от
волнения,  чтобы  только  глядеть  на  кого-нибудь  и  о  чем-нибудь  языком
колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж, по  крайней  мере,  в
лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над  Рогожиным,
дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
     - Рассердился-то  он  рассердился,  да,  может,  и  стоило,  -  отвечал
Рогожин, - но меня пуще всего  брат  доехал.  Про  матушку  нечего  сказать,
женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит,  и  что  Сенька-брат
порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то  в  свое  время  не  дал?
Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был.  Тоже,  говорят,  телеграмма
была пущена. Да телеграмма-то к тетке и  приди.  А  она  там  тридцатый  год
вдовствует и все с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а
еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась, да не распечатывая  в  часть  и
представила, так она там  и  залегла  до  сих  пор.  Только  Конев,  Василий
Васильич, выручил, все отписал.  С  покрова  парчевого  на  гробе  родителя,
ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "они дескать  эвона  каких  денег
стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я  захочу,  потому
оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! - обратился он к  чиновнику.
- Как по закону: святотатство?
     - Святотатство! Святотатство! - тотчас же поддакнул чиновник.
     - За это в Сибирь?
     - В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
     - Они все думают, что я еще болен, - продолжал Рогожин князю, - а я, ни
слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон,  да  и  еду;  отворяй
ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня  наговаривал,  я
знаю. А что  я,  действительно,  чрез  Настасью  Филипповну  тогда  родителя
раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
     - Чрез Настасью Филипповну? - подобострастно промолвил чиновник, как бы
что-то соображая.
     - Да ведь не знаешь! - крикнул на него в нетерпении Рогожин.
     - Ан и знаю! - победоносно отвечал чиновник.
     - Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн!  И  какая  ты  наглая,  я  тебе
скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что  какая-нибудь  вот  этакая  тварь  так
тотчас же и повиснет! - продолжал он князю.
     - Ан, может, и знаю-с! - тормошился чиновник: - Лебедев знает! Вы, ваша
светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан, та самая Настасья
Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить  пожелал  калиновым
посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова,  так  сказать,  даже  знатная
барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким,  с  Афанасием
Ивановичем, с  одним  исключительно,  помещиком  и  раскапиталистом,  членом
компаний и обществ, и большую дружбу на  этот  счет  с  генералом  Епанчиным
ведущие...
     - Эге! Да ты вот что! - действительно  удивился,  наконец,  Рогожин;  -
тьфу чорт, да ведь он и впрямь знает.
     - Все знает! Лебедев все  знает!  Я,  ваша  светлость,  и  с  Лихачевым
Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и  все,  то-есть,
все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он
в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и  Коралию,  и  княгиню
Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай  узнать,  да  и  много  чего  имел
случай узнать.
     - Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... - злобно посмотрел на
него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
     - Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -  спохватился  и  заторопился
поскорее чиновник: - н-никакими, то-есть, деньгами Лихачев доехать  не  мог!
Нет, это не то, что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером  в  Большом  али  во
французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало  ли  что
промеж себя говорят, а и те ничего не могут  доказать:  "вот,  дескать,  это
есть та самая Настасья Филипповна", да и  только,  а  насчет  дальнейшего  -
ничего! Потому что и нет ничего.
     - Это вот все так и есть, - мрачно и насупившись подтвердил Рогожин,  -
то же мне и  Залежев  тогда  говорил.  Я  тогда,  князь,  в  третьягодняшней
отцовской бекеше через Невский перебегал,  а  она  из  магазина  выходит,  в
карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залежева, тот не мне  чета,
ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу,  а  мы  у  родителя  в
смазных сапогах, да на постных щах отличались. Это, говорит, не  тебе  чета,
это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова,
и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться  теперь  не  знает,  потому
совсем, то-есть, лет  достиг  настоящих,  пятидесяти  пяти,  и  жениться  на
первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне  и  внушил,  что
сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в  балете,  в
ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в  балет
сходить, - одна расправа, убьет! Я однако же  на  час  втихомолку  сбегал  и
Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. На утро покойник  дает
мне два пятипроцентные билета, по пяти  тысяч  каждый,  сходи,  дескать,  да
продай, да семь тысяч пятьсот  к  Андреевым  на  контору  снеси,  уплати,  а
остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне представь;  буду  тебя
дожидаться. Билеты-то я продал, деньги взял, а  к  Андреевым  в  контору  не
заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский  магазин,  да  на  все  пару
подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, эдак почти как по  ореху
будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, поверили. С подвесками я
к Залежеву: так и так, идем, брат, к Настасье Филипповне. Отправились. Что у
меня тогда под ногами, что предо мною, что по бокам, ничего я этого не  знаю
и не помню. Прямо к ней в залу вошли, сама вышла к нам. Я, то-есть, тогда не
сказался, что это я самый и есть; а "от Парфена, дескать, Рогожина", говорит
Залежев, "вам в  память  встречи  вчерашнего  дня;  соблаговолите  принять".
Раскрыла,  взглянула,  усмехнулась:  "благодарите,  говорит,  вашего   друга
господина Рогожина за его любезное внимание", откланялась и  ушла.  Ну,  вот
зачем я тут не помер тогда же! Да если и пошел, так потому, что думал:  "все
равно, живой не вернусь!" А обиднее всего мне то показалось, что этот бестия
Залежев все на себя присвоил. Я и ростом мал, и  одет  как  холуй,  и  стою,
молчу, на нее глаза палю, потому стыдно, а он по  всей  моде,  в  помаде,  и