завитой,  румяный,   галстух   клетчатый,   так   и   рассыпается,   так   и
расшаркивается, и уж наверно она его тут вместо меня приняла!  "Ну,  говорю,
как мы вышли, ты у меня теперь тут не смей и подумать, понимаешь!"  Смеется:
"а вот как-то ты теперь Семену Парфенычу отчет отдавать будешь?" Я,  правда,
хотел было тогда же в воду, домой не заходя, да думаю: "ведь уж все  равно",
и как окаянный воротился домой.
     - Эх! Ух! - кривился чиновник, и даже дрожь его  пробирала:  -  а  ведь
покойник не то что за десять  тысяч,  а  за  десять  целковых  на  тот  свет
сживывал, - кивнул он князю.
     Князь с любопытством  рассматривал  Рогожина;  казалось,  тот  был  еще
бледнее в эту минуту.
     - Сживывал! - переговорил Рогожин: - ты что знаешь? Тотчас, - продолжал
он князю, - про все узнал, да и Залежев каждому  встречному  пошел  болтать.
Взял меня родитель, и наверху запер, и целый  час  поучал.  "Это  я  только,
говорит, предуготовляю тебя, а вот я с тобой еще на ночь попрощаться зайду".
Что ж ты думаешь? Поехал седой к Настасье  Филипповне,  земно  ей  кланялся,
умолял и  плакал;  вынесла  она  ему,  наконец,  коробку,  шваркнула:  "Вот,
говорит, тебе, старая борода, твои серьги, а они мне  теперь  в  десять  раз
дороже ценой, коли из-под такой грозы их Парфен добывал. Кланяйся,  говорит,
и  благодари  Парфена  Семеныча".  Ну,  а  я  этой   порой,   по   матушкину
благословению, у Сережки Протушина двадцать рублей достал, да  во  Псков  по
машине и отправился, да приехал-то в лихорадке; меня там святцами зачитывать
старухи принялись, а я пьян сижу, да пошел потом по кабакам на последние, да
в бесчувствии всю ночь на улице и провалялся,  ан  к  утру  горячка,  а  тем
временем за ночь еще собаки обгрызли. Насилу очнулся.
     - Ну-с, ну-с, теперь запоет у нас Настасья Филипповна! - потирая  руки,
хихикал чиновник: - теперь, сударь, что подвески! Теперь мы  такие  подвески
вознаградим...
     - А то, что если ты  хоть  раз  про  Настасью  Филипповну  какое  слово
молвишь, то, вот тебе бог, тебя высеку, даром что ты с  Лихачевым  ездил,  -
вскрикнул Рогожин, крепко схватив его за руку.
     - А коли высечешь, значит и не отвергнешь! Секи!  Высек,  и  тем  самым
запечатлел... А вот и приехали!
     Действительно, въезжали в воксал. Хотя Рогожин и говорил, что он  уехал
тихонько, но его уже поджидали несколько человек. Они кричали и  махали  ему
шапками.
     -  Ишь,  и  Залежев  тут!  -  пробормотал  Рогожин,  смотря  на  них  с
торжествующею и даже как бы злобною улыбкой, и вдруг оборотился к  князю:  -
Князь, не известно мне, за что я тебя полюбил. Может, оттого, что  в  эдакую
минуту встретил, да вот ведь и его встретил (он указал на Лебедева), а  ведь
не полюбил же его. Приходи ко мне,  князь.  Мы  эти  штиблетишки-то  с  тебя
поснимаем, одену тебя в кунью шубу в первейшую; фрак тебе  сошью  первейший,
жилетку белую, али какую хошь,  денег  полны  карманы  набью  и..  поедем  к
Настасье Филипповне! Придешь, али нет?
     -  Внимайте,  князь  Лев  Николаевич!  -  внушительно  и   торжественно
подхватил Лебедев. - Ой, не упускайте! Ой, не упускайте!..
     Князь Мышкин привстал, вежливо протянул Рогожину руку и любезно  сказал
ему:
     - С величайшим удовольствием приду и очень вас благодарю за то, что  вы
меня полюбили. Даже, может быть, сегодня же приду, если успею. Потому, я вам
скажу откровенно, вы мне  сами  очень  понравились  и  особенно,  когда  про
подвески бриллиантовые рассказывали. Даже  и  прежде  подвесок  понравились,
хотя у вас и сумрачное лицо. Благодарю вас тоже за обещанное мне платье и за
шубу, потому мне действительно платье и шуба скоро понадобятся. Денег  же  у
меня в настоящую минуту почти ни копейки нет.
     - Деньги будут, к вечеру будут, приходи!
     - Будут, будут, - подхватил чиновник, - к вечеру до зари еще будут!
     - А до женского пола вы, князь, охотник большой? Сказывайте раньше!
     -  Я  н-н-нет!  Я  ведь...  Вы,  может  быть,  не  знаете,  я  ведь  по
прирожденной болезни моей даже совсем женщин не знаю.
     - Ну, коли так, - воскликнул Рогожин,  -  совсем  ты,  князь,  выходишь
юродивый, и таких как ты бог любит!
     - И таких господь бог любит, - подхватил чиновник.
     - А ты ступай за мной, строка, - сказал Рогожин Лебедеву, и  все  вышли
за вагона.
     Лебедев кончил тем, что достиг своего. Скоро шумная ватага удалилась по
направлению к Вознесенскому проспекту. Князю надо было повернуть к Литейной.
Было сыро и мокро; князь расспросил прохожих, - до конца  предстоявшего  ему
пути выходило версты три, и он решился взять извозчика.

II.
     Генерал Епанчин жил в собственном своем доме, несколько  в  стороне  от
Литейной, к Спасу  Преображения.  Кроме  этого  (превосходного)  дома,  пять
шестых которого отдавались в наем, генерал Епанчин имел еще огромный дом  на
Садовой, приносивший тоже чрезвычайный доход. Кроме этих двух домов, у  него
было под самым Петербургом весьма выгодное и значительное поместье; была еще
в Петербургском уезде какая-то фабрика. В старину генерал Епанчин, как  всем
известно было, участвовал в  откупах.  Ныне  он  участвовал  и  имел  весьма
значительный голос в  некоторых  солидных  акционерных  компаниях.  Слыл  он
человеком с большими деньгами, с большими занятиями и с большими связями.  В
иных местах он сумел сделаться совершенно необходимым,  между  прочим  и  на
своей службе. А между тем известно тоже было, что Иван Федорович  Епанчин  -
человек без образования и происходит из  солдатских  детей;  последнее,  без
сомнения, только к чести его могло относиться, но генерал, хоть и умный  был
человек, был тоже не без маленьких,  весьма  простительных  слабостей  и  не
любил иных намеков.  Но  умный  и  ловкий  человек  он  был  бесспорно.  Он,
например, имел систему не выставляться, где надо стушевываться, и его многие
ценили именно за его простоту, именно за то, что он знал всегда свое  место.
А между тем, если бы только ведали эти судьи, что происходило иногда на душе
у Ивана Федоровича, так хорошо знавшего свое место! Хоть и действительно  он
имел и практику, и опыт в житейских делах, и некоторые, очень  замечательные
способности, но он любил выставлять себя более исполнителем чужой идеи,  чем
с своим царем в голове, человеком "без лести преданным" и  -  куда  не  идет
век? - даже русским и сердечным. В последнем отношении  с  ним  приключилось
даже несколько забавных анекдотов; но генерал никогда не унывал, даже и  при
самых забавных анекдотах; к тому же и везло ему, даже в картах, а  он  играл
по чрезвычайно большой и даже с намерением не только не хотел  скрывать  эту
свою маленькую будто бы слабость к картишкам, так существенно  и  во  многих
случаях ему пригождавшуюся, но и выставлял ее. Общества  он  был  смешанного
разумеется, во всяком случае "тузового". Но все было впереди, время терпело,