время все терпело, и все должно было придти современем и своим чередом. Да и
летами генерал Епанчин  был  еще,  как  говорится,  в  самом  соку,  то-есть
пятидесяти шести лет и никак не  более,  что  во  всяком  случае  составляет
возраст цветущий, возраст, с которого,  по-настоящему,  начинается  истинная
жизнь. Здоровье, цвет лица, крепкие, хотя и черные зубы, коренастое, плотное
сложение, озабоченное выражение физиономии по  утру  на  службе,  веселое  в
вечеру за картами или у его сиятельства, - все  способствовало  настоящим  и
грядущим успехам и устилало жизнь его превосходительства розами.
     Генерал обладал цветущим семейством. Правда, тут уже не все были  розы,
но было за то и много такого, на чем давно уже начали  серьезно  и  сердечно
сосредоточиваться главнейшие надежды и цели  его  превосходительства.  Да  и
что, какая  цель  в  жизни  важнее  и  святее  целей  родительских?  К  чему
прикрепиться, как не к семейству? Семейство генерала состояло из  супруги  и
трех взрослых дочерей. Женился генерал еще очень давно, еще  будучи  в  чине
поручика, на девице почти одного с ним возраста, не обладавшей ни  красотой,
ни образованием, за которою он взял всего только пятьдесят душ, -  правда  и
послуживших к основанию его дальнейшей фортуны. Но генерал никогда не роптал
впоследствии на свой ранний брак, никогда не третировал  его  как  увлечение
нерассчетливой юности и супругу свою до того уважал и до того иногда  боялся
ее, что даже любил. Генеральша была из княжеского рода Мышкиных, рода хотя и
не блестящего, но весьма древнего, и за свое  происхождение  весьма  уважала
себя. Некто из тогдашних влиятельных лиц, один из тех покровителей,  которым
покровительство,  впрочем,  ничего  не  стоит,  согласился  заинтересоваться
браком молодой княжны. Он отворил калитку молодому офицеру, и толкнул его  в
ход, а тому даже и не толчка, а только разве одного взгляда надо было, -  не
пропал бы даром! За немногими исключениями, супруги прожили все время своего
долгого юбилея согласно. Еще в очень молодых летах своих,  генеральша  умела
найти себе, как урожденная княжна и последняя в роде,  а  может  быть  и  по
личным качествам, некоторых очень высоких покровительниц. Впоследствии,  при
богатстве и служебном значении своего супруга,  она  начала  в  этом  высшем
кругу даже несколько и освоиваться.
     В эти последние годы подросли и созрели все  три  генеральские  дочери,
Александра, Аделаида и Аглая. Правда, все три были только  Епанчины,  но  по
матери роду княжеского, с  приданым  не  малым,  с  родителем,  претендующим
впоследствии, может быть, и на очень высокое  место  и,  что  тоже  довольно
важно, - все три были замечательно хороши  собой,  не  исключая  и  старшей,
Александры, которой уже минуло двадцать пять лет. Средней было двадцать  три
года, а младшей, Аглае, только что исполнилось двадцать.  Эта  младшая  была
даже совсем красавица и начинала в свете обращать на себя большое  внимание.
Но и это было еще не все: все три отличались образованием, умом и талантами.
Известно было, что  они  замечательно  любили  друг  друга,  и  одна  другую
поддерживали. Упоминалось даже  о  каких-то  будто  бы  пожертвованиях  двух
старших в пользу общего домашнего идола - младшей. В обществе они не  только
не любили выставляться, но даже  были  слишком  скромны.  Никто  не  мог  их
упрекнуть в высокомерии и заносчивости, а между тем знали, что они  горды  и
цену себе понимают. Старшая  была  музыкантша,  средняя  была  замечательный
живописец; но об этом почти никто не знал многие годы,  и  обнаружилось  это
только в самое последнее время, да и то  нечаянно.  Одним  словом,  про  них
говорилось чрезвычайно много  похвального.  Но  были  и  недоброжелатели.  С
ужасом  говорилось  о  том,  сколько  книг  они  прочитали.  Замуж  они   не
торопились; известным кругом общества хотя и дорожили, но все же  не  очень.
Это тем более было замечательно, что все знали направление, характер, цели и
желания их родителя.
     Было уже около одиннадцати  часов,  когда  князь  позвонил  в  квартиру
генерала. Генерал жил во втором этаже и  занимал  помещение  по  возможности
скромное, хотя и пропорциональное своему значению. Князю  отворил  ливрейный
слуга, и ему долго нужно было объясняться с этим человеком, с самого  начала
посмотревшим  на  него  и  на  его   узелок   подозрительно.   Наконец,   на
неоднократное и точное заявление, что он действительно князь Мышкин,  и  что
ему непременно надо видеть  генерала  по  делу  необходимому,  недоумевающий
человек препроводил его рядом, в маленькую переднюю, перед самою приемной, у
кабинета, и сдал его с рук на руки другому человеку, дежурившему по утрам  в
этой передней и докладывавшему генералу о посетителях. Этот  другой  человек
был во фраке, имел за сорок лет и озабоченную физиономию и был  специальный,
кабинетный прислужник и докладчик его превосходительства, вследствие чего  и
знал себе цену.
     - Подождите в приемной, а  узелок  здесь  оставьте,  -  проговорил  он,
неторопливо и  важно  усаживаясь  в  свое  кресло  и  с  строгим  удивлением
посматривая на князя, расположившегося тут же рядом подле него на  стуле,  с
своим узелком в руках.
     - Если позволите, - сказал князь, - я бы подождал лучше здесь с вами, а
там что ж мне одному?
     - В передней вам не стать, потому вы посетитель,  иначе  гость.  Вам  к
самому генералу?
     Лакей, видимо, не мог примириться с мыслью впустить такого посетителя и
еще раз решился спросить его.
     - Да, у меня дело... - начал было князь.
     - Я вас не спрашиваю какое именно  дело,  -  мое  дело  только  об  вас
доложить. А без секретаря, я сказал, докладывать о вас не пойду.
     Подозрительность  этого  человека,  казалось,   все   более   и   более
увеличивалась;  слишком  уж  князь  не  подходил   под   разряд   вседневных
посетителей, и хотя генералу довольно часто, чуть не ежедневно, в  известный
час  приходилось  принимать,  особенно   по   делам,   иногда   даже   очень
разнообразных гостей, но несмотря на привычку и инструкцию довольно широкую,
камердинер был в большом сомнении; посредничество секретаря для доклада было
необходимо.
     - Да вы точно... из-за границы? - как-то невольно спросил он наконец  -
и сбился; он хотел, может быть, спросить: "Да вы точно князь Мышкин?"
     - Да, сейчас только из вагона. Мне кажется, вы хотели  спросить:  точно
ли я князь Мышкин? да не спросили из вежливости.
     - Гм... - промычал удивленный лакей.
     - Уверяю вас, что я не солгал вам, и вы отвечать за меня не  будете.  А
что я в таком виде и с узелком, то тут удивляться нечего: в настоящее  время
мои обстоятельства неказисты.
     - Гм. Я опасаюсь не того, видите ли. Доложить я обязан, и к вам  выйдет
секретарь, окромя если вы... Вот то-то вот и есть,  что  окромя.  Вы  не  по
бедности просить к генералу, осмелюсь, если можно узнать?
     - О, нет, в этом будьте совершенно удостоверены. У меня другое дело.
     - Вы меня извините, а я на вас глядя спросил. Подождите секретаря;  сам
теперь занят с полковником, а затем придет и секретарь... компанейский.