- Стало быть, если долго ждать, то я бы вас попросил: нельзя  ли  здесь
где-нибудь покурить? У меня трубка и табак с собой.
     - По-ку-рить? - с  презрительным  недоумением  вскинул  на  него  глаза
камердинер, как бы все еще не веря ушам; - покурить? Нет, здесь  вам  нельзя
покурить, а к тому же вам стыдно и в мыслях это содержать. Хе... чудно-с!
     - О, я ведь не в этой комнате  просил;  я  ведь  знаю;  а  я  бы  вышел
куда-нибудь, где бы вы указали, потому я привык, а вот уж часа три не курил.
Впрочем, как вам угодно и, знаете, есть пословица: в чужой монастырь...
     - Ну как я об  вас  об  таком  доложу?  -  пробормотал  почти  невольно
камердинер. - Первое то, что вам здесь и находиться не следует, а в приемной
сидеть,  потому  вы  сами  на  линии  посетителя,  иначе  гость,  и  с  меня
спросится... Да вы что же у нас жить что ли намерены? - прибавил он, еще раз
накосившись на узелок князя, очевидно не дававший ему покоя.
     - Нет, не думаю. Даже если б и пригласили, так не  останусь.  Я  просто
познакомиться только приехал и больше ничего.
     - Как? Познакомиться? - с удивлением и  с  утроенною  подозрительностью
спросил камердинер: - как же вы сказали сперва, что по делу?
     - О, почти не по делу! То-есть, если хотите,  и  есть  одно  дело,  так
только совета спросить, но я главное, чтоб отрекомендоваться, потому я князь
Мышкин, а генеральша Епанчина тоже последняя из  княжен  Мышкиных,  и  кроме
меня с нею, Мышкиных больше и нет.
     - Так вы еще и родственник? - встрепенулся уже почти совсем  испуганный
лакей.
     - И это почти что нет. Впрочем, если натягивать, конечно, родственники,
но до того отдаленные, что, по-настоящему, и считаться даже  нельзя.  Я  раз
обращался к генеральше из-за границы с письмом, но она мне  не  ответила.  Я
все-таки почел нужным завязать сношения  по  возвращении.  Вам  же  все  это
теперь  объясняю,  чтобы  вы  не  сомневались,  потому  вижу,  вы  все   еще
беспокоитесь: доложите, что князь Мышкин, и уж в самом докладе причина моего
посещения видна будет. Примут - хорошо, не примут - тоже, может быть,  очень
хорошо. Только не могут, кажется, не принять: генеральша уж конечно  захочет
видеть старшего и единственного представителя своего рода, а она породу свою
очень ценит, как я об ней в точности слышал.
     Казалось бы, разговор князя был самый простой; но чем он был проще, тем
и становился в настоящем случае нелепее, и  опытный  камердинер  не  мог  не
почувствовать  что-то,  что  совершенно  прилично  человеку  с  человеком  и
совершенно неприлично гостю с человеком. А так как люди гораздо  умнее,  чем
обыкновенно думают про них их господа, то и камердинеру зашло в голову,  что
тут два дела: или князь так какой-нибудь потаскун  и  непременно  пришел  на
бедность просить, или князь просто дурачек и амбиции не  имеет,  потому  что
умный князь и с амбицией не стал бы в передней сидеть и с  лакеем  про  свои
дела говорить, а стало быть, и в том и в другом случае, не  пришлось  бы  за
него отвечать?
     - А все-таки вам в приемную бы пожаловать, - заметил он по  возможности
настойчивее.
     - Да вот сидел бы там, так  вам  бы  всего  и  не  объяснил,  -  весело
засмеялся князь, - а, стало быть, вы все еще беспокоились бы, глядя  на  мой
плащ и узелок. А теперь вам, может, и секретаря ждать нечего, а пойти  бы  и
доложить самим.
     - Я посетителя такого как вы без секретаря доложить не могу, а  к  тому
же и сами, особливо давеча, заказали их не тревожить ни для кого,  пока  там
полковник, а Гаврила Ардалионыч без доклада идет.
     - Чиновник-то?
     - Гаврила-то Ардалионыч? Нет. Он в Компании от себя  служит.  Узелок-то
постановьте хоть вон сюда.
     - Я уж об этом думал; если позволите. И знаете, сниму я и плащ?
     - Конечно, не в плаще же входить к нему.
     Князь встал, поспешно снял с себя плащ и остался в довольно приличном и
ловко сшитом, хотя и поношенном уже пиджаке. По жилету шла стальная цепочка.
На цепочке оказались женевские серебряные часы.
     Хотя князь был  и  дурачек,  -  лакей  уж  это  решил,  -  но  все-таки
генеральскому камердинеру показалось, наконец, неприличным продолжать  долее
разговор от себя с посетителем, несмотря на  то,  что  князь  ему  почему-то
нравился, в своем роде, конечно. Но с другой точки зрения он возбуждал в нем
решительное и грубое негодование.
     - А генеральша когда принимает? - спросил князь,  усаживаясь  опять  на
прежнее место.
     - Это уж не мое дело-с. Принимают розно, судя по  лицу.  Модистку  и  в
одиннадцать допустит. Гаврилу Ардалионыча тоже раньше других допускают, даже
к раннему завтраку допускают.
     - Здесь у вас в комнатах теплее чем за границей зимой, - заметил князь,
- а вот там зато на улицах теплее нашего, а в домах  зимой  -  так  русскому
человеку и жить с непривычки нельзя.
     - Не топят?
     - Да, да и дома устроены иначе, то-есть печи и окна.
     - Гм! А долго вы изволили ездить?
     - Да четыре года. Впрочем, я все на одном почти месте сидел, в деревне.
     - Отвыкли от нашего-то?
     - И это правда. Верите ли, дивлюсь на себя, как говорить  по-русски  не
забыл. Вот с вами говорю теперь, а сам думаю: "а ведь я хорошо  говорю".  Я,
может, потому так много и говорю. Право,  со  вчерашнего  дня  все  говорить
по-русски хочется.
     - Гм! Хе! В Петербурге-то прежде живали?  (Как  ни  крепился  лакей,  а
невозможно было не поддержать такой учтивый и вежливый разговор.)
     - В Петербурге? Совсем почти нет, так только проездом. И прежде  ничего
здесь не знал, а  теперь  столько,  слышно,  нового,  что,  говорят,  кто  и
знал-то, так сызнова узнавать переучивается. Здесь  про  суды  теперь  много
говорят.
     -  Гм!..  Суды.  Суды-то  оно  правда,  что  суды.  А  что,  как   там,
справедливее в суде или нет?
     - Не знаю. Я про наши много хорошего слышал. Вот опять у  нас  смертной
казни нет.
     - А там казнят?
     - Да. Я во Франции видел, в Лионе. Меня туда Шнейдер с собою брал.
     - Вешают?
     - Нет, во Франции все головы рубят.
     - Что же, кричит?
     - Куды! В одно мгновение. Человека кладут, и падает этакий широкий нож,
по машине, гильйотиной называется, тяжело, сильно...  Голова  отскочит  так,
что и глазом не успеешь мигнуть. Приготовления тяжелы. Вот  когда  объявляют