старой дружбе с покойным отцом его. Остался князь после родителей еще  малым
ребенком, всю жизнь проживал и рос по  деревням,  так  как  и  здоровье  его
требовало сельского воздуха. Павлищев доверил его каким-то старым помещицам,
своим  родственницам;  для  него  нанималась  сначала   гувернантка,   потом
гувернер; он  объявил  впрочем,  что  хотя  и  все  помнит,  но  мало  может
удовлетворительно объяснить, потому что во  многом  не  давал  себе  отчета.
Частые припадки его болезни сделали из него совсем почти идиота (князь так и
сказал: идиота). Он рассказал, наконец, что Павлищев  встретился  однажды  в
Берлине с профессором Шнейдером, швейцарцем, который занимается именно этими
болезнями, имеет заведение в Швейцарии, в кантоне Валлийском, лечит по своей
методе холодною водой, гимнастикой, лечит и от идиотизма, и от сумасшествия,
при этом обучает  и  берется  вообще  за  духовное  развитие;  что  Павлищев
отправил его к нему в Швейцарию, лет назад около пяти, а сам два  года  тому
назад умер, внезапно, не сделав распоряжений; что Шнейдер держал и долечивал
его еще года два; что он его  не  вылечил,  но  очень  много  помог;  и  что
наконец,  по  его  собственному   желанию   и   по   одному   встретившемуся
обстоятельству, отправил его теперь в Россию.
     Генерал очень удивился.
     - И у вас в России никого, решительно никого? - спросил он.
     - Теперь никого, но я надеюсь... при том я получил письмо.
     - По крайней мере, - перебил генерал,  не  расслышав  о  письме,  -  вы
чему-нибудь обучались, и ваша болезнь не помешает вам  занять  какое-нибудь,
например, не трудное место, в какой-нибудь службе?
     - О, наверно не помешает. И насчет места я бы очень даже желал,  потому
что самому хочется посмотреть, к чему я способен. Учился  же  я  все  четыре
года постоянно, хотя и не совсем правильно, а так, по особой его системе,  и
при этом очень много русских книг удалось прочесть.
     - Русских книг? Стало быть, грамоту знаете и писать без ошибок можете?
     - О, очень могу.
     - Прекрасно-с; а почерк?
     - А почерк превосходный. Вот в этом у меня, пожалуй, и талант; в этом я
просто каллиграф. Дайте мне, я вам сейчас напишу что-нибудь для пробы,  -  с
жаром сказал князь.
     - Сделайте одолжение. И это даже надо... И люблю я эту вашу готовность,
князь, вы очень, право, милы.
     - У вас же такие славные письменные принадлежности,  и  сколько  у  вас
карандашей, сколько перьев, какая плотная, славная бумага... И какой славный
у вас кабинет! Вот этот пейзаж я знаю; это вид швейцарский.  Я  уверен,  что
живописец с натуры писал, и я уверен, что это место я видел; это  в  кантоне
Ури...
     - Очень может быть, хотя это и здесь куплено. Ганя, дайте князю бумагу;
вот перья и бумага, вот на этот  столик  пожалуйте.  Что  это?  -  обратился
генерал к Гане, который тем временем вынул из своего портфеля  и  подал  ему
фотографический портрет большого формата: -  ба!  Настасья  Филипповна!  Это
сама, сама тебе  прислала,  сама?  -  оживленно  и  с  большим  любопытством
спрашивал он Ганю.
     - Сейчас, когда я был с поздравлением, дала. Я  давно  уже  просил.  Не
знаю, уж не намек ли это с ее стороны, что я сам приехал с  пустыми  руками,
без подарка, в такой день, - прибавил Ганя, неприятно улыбаясь.
     - Ну, нет, - с убеждением перебил генерал, - и  какой,  право,  у  тебя
склад мыслей! Станет она намекать... да и не интересанка совсем. И при  том,
чем ты станешь дарить: ведь тут надо тысячи! Разве портретом? А что, кстати,
не просила еще она у тебя портрета?
     - Нет, еще не просила; да, может быть, и никогда не попросит. Вы,  Иван
Федорович, помните, конечно, про сегодняшний  вечер?  Вы  ведь  из  нарочито
приглашенных.
     - Помню, помню, конечно, и буду. Еще бы, день рождения,  двадцать  пять
лет! Гм... А знаешь, Ганя,  я  уж  так  и  быть  тебе  открою,  приготовься.
Афанасию Ивановичу и мне она обещала, что  сегодня  у  себя  вечером  скажет
последнее слово: быть или не быть! Так смотри же, знай.
     Ганя вдруг смутился, до того, что даже побледнел немного.
     - Она это наверно сказала? - спросил он, и голос его как бы дрогнул.
     - Третьего дня слово дала. Мы так приставали оба, что вынудили.  Только
тебе просила до времени не передавать.
     Генерал пристально рассматривал  Ганю;  смущение  Гани  ему  видимо  не
нравилось.
     - Вспомните, Иван Федорович, - сказал тревожливо и  колеблясь  Ганя,  -
что ведь она дала мне полную свободу решенья до тех самых пор, пока не решит
сама дела, да и тогда все еще мое слово за мной...
     - Так разве ты... так разве ты... - испугался вдруг генерал.
     - Я ничего.
     - Помилуй, что же ты с нами-то хочешь делать?
     - Я ведь не отказываюсь. Я, может быть, не так выразился...
     - Еще бы ты-то отказывал! - с досадой проговорил генерал, не желая даже
и сдерживать досады. - Тут, брат, дело уж не в том, что ты не отказываешься,
а дело в твоей готовности, в удовольствии, в радости, с которою  примешь  ее
слова... Что у тебя дома делается?
     - Да что дома? Дома все состоит в моей воле, только отец по обыкновению
дурачится, но ведь это совершенный безобразник сделался; я с  ним  уж  и  не
говорю, но однако ж в тисках держу, и, право, если бы не мать, так указал бы
дверь. Мать все, конечно, плачет;  сестра  злится,  а  я  им  прямо  сказал,
наконец, что я господин  своей  судьбы,  и  в  доме,  желаю,  чтобы  меня...
слушались. Сестре, по крайней мере, все это отчеканил, при матери.
     - А я, брат, продолжаю  не  постигать,  -  задумчиво  заметил  генерал,
несколько вскинув плечами и немного расставив  руки.  -  Нина  Александровна
тоже намедни, вот когда приходила-то, помнишь? стонет и  охает:  "чего  вы?"
спрашиваю. Выходит, что им будто бы тут бесчестье. Какое же  тут  бесчестье,
позвольте спросить?  Кто  в  чем  может  Настасью  Филипповну  укорить,  или
что-нибудь про нее указать? Неужели то, что она с Тоцким была? Но  ведь  это
такой уже вздор, при известных обстоятельствах особенно!  "Вы,  говорит,  не
пустите ее к вашим дочерям?" Ну! Эвона! Ай да Нина  Александровна!  То-есть,
как это не понимать, как это не понимать...
     - Своего положения? - подсказал Ганя затруднившемуся  генералу:  -  она
понимает; вы на нее не сердитесь. Я, впрочем, тогда же намылил голову, чтобы
в чужие дела не совались. И однако до сих пор все тем только у нас в доме  и
держится, что последнего слова еще не сказано, а гроза грянет. Если  сегодня
скажется последнее слово, стало быть, и все скажется.
     Князь слышал весь этот разговор, сидя в уголке за  своею  каллиграфскою
пробой. Он кончил, подошел к столу и подал свой листок.
     - Так это Настасья Филипповна? - промолвил он, внимательно и  любопытно