хороша. По-моему, впрочем, никакой формы и нет, а один только петух, le  coq
gaulois11. Впрочем, этого я понимать не могу,  я  не  женщина.  Может  быть,
петухи и хороши. Да и вообще  я  заврался,  а  вы  меня  не  останавливаете.
Останавливайте меня чаще; когда я с вами говорю, мне хочется высказать  все,
все, все. Я теряю всякую форму. Я даже согласен, что я не только формы, но и
достоинств никаких не имею. Объявляю вам об этом.  Даже  не  забочусь  ни  о
каких достоинствах. Теперь все во мне остановилось. Вы сами знаете отчего. У
меня ни одной человеческой мысли нет в голове. Я давно уж не  знаю,  что  на
свете делается, ни в России, ни здесь. Я вот Дрезден  проехал  и  не  помню,
какой такой Дрезден. Вы сами знаете, что меня поглотило. Так как я  не  имею
никакой надежды и в глазах ваших нуль, то и говорю прямо: я только вас везде
вижу, а остальное мне все равно. За что и как я вас люблю - не знаю.  Знаете
ли, что, может быть, вы вовсе не хороши? Представьте себе, я даже  не  знаю,
хороши ли вы или нет, даже лицом? Сердце,  наверное,  у  вас  нехорошее;  ум
неблагородный; это очень может быть. --------
     11 - галльский петух(франц.).
     - Может быть, вы потому  и  рассчитываете  закупить  меня  деньгами,  -
сказала она, - что не верите в мое благородство?
     - Когда я рассчитывал купить вас деньгами? - вскричал я.
     - Вы зарапортовались и потеряли вашу нитку. Если не меня купить, то мое
уважение вы думаете купить деньгами.
     - Ну нет, это не совсем так. Я вам сказал, что мне трудно  объясняться.
Вы подавляете меня. Не сердитесь на мою болтовню. Вы  понимаете,  почему  на
меня нельзя сердиться: я просто сумасшедший. А, впрочем, мне все равно, хоть
и сердитесь. Мне у себя наверху, в каморке,  стоит  вспомнить  и  вообразить
только шум вашего платья, и я руки себе искусать готов. И за что вы на  меня
сердитесь? За то, что я называю себя рабом?  Пользуйтесь,  пользуйтесь  моим
рабством, пользуйтесь! Знаете ли вы, что я когда-нибудь вас убью? Не  потому
убью, что разлюблю иль приревную, а - так,  просто  убью,  потому  что  меня
иногда тянет вас съесть. Вы смеетесь.
     - Совсем не смеюсь, - сказала она с гневом. - Я приказываю вам молчать.
     Она остановилась, едва переводя дух  от  гнева.  Ей-богу,  я  не  знаю,
хороша ли она была собой, но я всегда любил смотреть, когда  она  так  предо
мною останавливалась, а потому и любил часто вызывать ее гнев.  Может  быть,
она заметила это и нарочно сердилась. Я ей это высказал.
     - Какая грязь! - воскликнула она с отвращением.
     - Мне все равно, - продолжал я. - Знаете ли еще, что нам вдвоем  ходить
опасно:  меня  много  раз  непреодолимо  тянуло  прибить  вас,  изуродовать,
задушить. И что вы думаете, до этого не дойдет? Вы доведете меня до горячки.
Уж не скандала ли я побоюсь? Гнева вашего? Да что мне ваш гнев? Я люблю  без
надежды и знаю, что после этого в тысячу раз больше буду любить вас. Если  я
вас когда-нибудь убью, то надо ведь и себя убить будет; ну так - я себя  как
можно дольше буду не убивать, чтоб эту нестерпимую  боль  без  вас  ощутить.
Знаете ли вы невероятную вещь: я вас с каждым днем люблю больше, а ведь  это
почти невозможно. И после этого мне не быть  фаталистом?  Помните,  третьего
дня, на Шлангенберге, я прошептал вам, вызванный вами: скажите  слово,  и  я
соскочу в эту бездну. Если б вы сказали это  слово,  я  бы  тогда  соскочил.
Неужели вы не верите, что я бы соскочил?
     - Какая глупая болтовня! - вскричала она.
     - Мне никакого дела нет до того, глупа ли она иль умна, - вскричал я. -
Я знаю, что при вас мне надо говорить, говорить, говорить - и  я  говорю.  Я
все самолюбие при вас теряю, и мне все равно.
     - К чему мне заставлять вас прыгать с Шлангенберга? - сказала она  сухо
и как-то особенно обидно. - Это совершенно для меня бесполезно.
     - Великолепно! - вскричал я, -  вы  нарочно  сказали  это  великолепное
"бесполезно", чтоб меня придавить. Я вас насквозь вижу. Бесполезно, говорите
вы? Но ведь удовольствие всегда полезно, а  дикая,  беспредельная  власть  -
хоть над мухой - ведь это тоже своего рода наслаждение. Человек - деспот  от
природы и любит быть мучителем. Вы ужасно любите.
     Помню,  она  рассматривала  меня  с   каким-то   особенно   пристальным
вниманием. Должно быть, лицо  мое  выражало  тогда  все  мои  бестолковые  и
нелепые ощущения. Я припоминаю теперь, что и действительно у нас почти слово
в слово так шел тогда разговор, как  я  здесь  описал.  Глаза  мои  налились
кровью. На окраинах губ запекалась пена. А  что  касается  Шлангенберга,  то
клянусь честью, даже и теперь: если б  она  тогда  приказала  мне  броситься
вниз, я бы бросился! Если б для шутки одной сказала, если б с презрением,  с
плевком на меня сказала, - я бы и тогда соскочил!
     - Нет, почему ж, я вам верю, - произнесла она, но так, как  она  только
умеет  иногда  выговорить,  с  таким  презрением  и   ехидством,   с   таким
высокомерием, что, ей-богу, я мог убить ее в эту минуту. Она рисковала.  Про
это я тоже не солгал, говоря ей.
     - Вы не трус? - опросила она меня вдруг.
     - Не знаю, может быть, и трус. Не знаю... я об этом давно не думал.
     - Если б я сказала вам: убейте этого человека, вы бы убили его?
     - Кого?
     - Кого я захочу.
     - Француза?
     - Не спрашивайте, а отвечайте, - кого я укажу. Я хочу  знать,  серьезно
ли вы сейчас говорили? - Она так серьезно и нетерпеливо  ждала  ответа,  что
мне как-то странно стало.
     - Да скажете ли вы мне, наконец, что такое здесь происходит! - вскричал
я. - Что вы, боитесь, что ли, меня? Я сам вижу все  здешние  беспорядки.  Вы
падчерица разорившегося и  сумасшедшего  человека,  зараженного  страстью  к
этому дьяволу - Blanche; потом тут -  этот  француз,  с  своим  таинственным
влиянием на вас и - вот теперь вы мне так серьезно задаете... такой  вопрос.
По крайней мере чтоб я знал; иначе я здесь помешаюсь  и  что-нибудь  сделаю.
Или вы стыдитесь удостоить меня откровенности? Да разве вам можно  стыдиться
меня?
     - Я с вами вовсе не о том говорю. Я вас спросила и жду ответа.
     - Разумеется, убью, - вскричал я, - кого вы мне  только  прикажете,  но
разве вы можете... разве вы это прикажете?
     - А что вы думаете, вас пожалею? Прикажу, а сама  в  стороне  останусь.
Перенесете вы это? Да нет, где вам! Вы, пожалуй,  и  убьете  по  приказу,  а
потом и меня придете убить за то, что я смела вас посылать.
     Мне как бы что-то в голову ударило при этих словах. Конечно, я и  тогда
считал ее вопрос наполовину за шутку, за  вызов;  но  все-таки  она  слишком
серьезно проговорила. Я все-таки был поражен, что она так  высказалась,  что
она удерживает такое право надо мной, что она соглашается  на  такую  власть
надо мною и так прямо говорит: "Иди на погибель, а я в стороне останусь".  В
этих словах было что-то такое циническое и откровенное, что, по-моему,  было