успел задать себе мой обыкновенный и всегдашний вопрос: зачем я валандаюсь с
этим генералом и давным-давно не отхожу от  них?  Изредка  я  взглядывал  на
Полину Александровну; она совершенно не примечала меня. Кончилось тем, что я
разозлился и решился грубить.
     Началось тем, что я вдруг, ни с того ни с сего,  громко  и  без  спросу
ввязался в чужой разговор. Мне, главное, хотелось поругаться с  французиком.
Я оборотился к генералу и вдруг совершенно громко и отчетливо,  и,  кажется,
перебив его, заметил, что нынешним летом русским почти совсем нельзя обедать
в отелях за табльдотами. Генерал устремил на меня удивленный взгляд.
     - Если вы человек себя уважающий, - пустился я далее, -  то  непременно
напроситесь на ругательства и должны выносить чрезвычайные щелчки. В  Париже
и на Рейне, даже в Швейцарии,  за  табльдотами  так  много  полячишек  и  им
сочувствующих французиков, что нет возможности  вымолвить  сло'ва,  если  вы
только русский.
     Я проговорил это по-французски. Генерал смотрел на меня  в  недоумении,
не зная, рассердиться ли ему или только удивиться, что я так забылся.
     - Значит, вас кто-нибудь  и  где-нибудь  проучил,  -  сказал  французик
небрежно и презрительно.
     - Я в Париже сначала поругался с одним поляком, - ответил я, - потом  с
одним французским офицером, который поляка поддерживал.  А  затем  уж  часть
французов перешла на мою сторону, когда я им рассказал, как я хотел  плюнуть
в кофе монсиньора.
     - Плюнуть? - спросил генерал с важным недоумением и даже  осматриваясь.
Французик оглядывал меня недоверчиво.
     - Точно так-с, - отвечал я. - Так как я целых два дня был убежден,  что
придется, может быть, отправиться по нашему делу на  минутку  в  Рим,  то  и
пошел в канцелярию посольства святейшего  отца  в  Париже,  чтоб  визировать
паспорт. Там меня встретил аббатик, лет пятидесяти,  сухой  и  с  морозом  в
физиономии, и, выслушав меня вежливо, но чрезвычайно сухо, просил подождать.
Я хоть и спешил, но, конечно, сел ждать, вынул "Opinion nationale"5  и  стал
читать страшнейшее ругательство против России. Между тем я слышал, как  чрез
соседнюю комнату  кто-то  прошел  к  монсиньору;  я  видел,  как  мой  аббат
раскланивался. Я обратился к нему с прежнею просьбою; он еще  суше  попросил
меня опять подождать. Немного спустя вошел  кто-то  еще  незнакомый,  но  за
делом, - какой-то австриец, его выслушали  и  тотчас  же  проводили  наверх.
Тогда мне стало очень досадно; я  встал,  подошел  к  аббату  и  сказал  ему
решительно, что так как монсиньор принимает, то может  кончить  и  со  мною.
Вдруг  аббат  отшатнулся  от  меня  с  необычайным  удивлением.  Ему  просто
непонятно стало, каким это образом смеет ничтожный русский  равнять  себя  с
гостями монсиньора? Самым нахальным тоном, как бы радуясь,  что  может  меня
оскорбить, обмерил он меня с ног до головы и вскричал:  "Так  неужели  ж  вы
думаете, что монсиньор бросит для вас свой кофе?" Тогда и я закричал, но еще
сильнее его: "Так знайте ж, что мне наплевать  на  кофе  вашего  монсиньора!
Если вы сию же минуту не кончите  с  моим  паспортом,  то  я  пойду  к  нему
самому". --------
     5 - "Народное мнение" (франц.).
     "Как! в то же время, когда у него сидит кардинал!" - закричал  аббатик,
с ужасом от меня отстраняясь, бросился к дверям и  расставил  крестом  руки,
показывая вид, что скорее умрет, чем меня пропустит.
     Тогда я ответил ему, что я еретик и варвар, "que je suis  heretique  et
barbare", и что мне все эти архиепископы, кардиналы, монсиньоры и  проч.,  и
проч. - все равно. Одним словом,  я  показал  вид,  что  не  отстану.  Аббат
поглядел на мена с бесконечною злобою, потом вырвал мой паспорт и  унес  его
наверх. Чрез минуту он был уже визирован. Вот-с, не угодно ли посмотреть?  -
Я вынул паспорт и показал римскую визу.
     - Вы это, однако же, - начал было генерал...
     - Вас спасло, что вы объявили себя  варваром  и  еретиком,  -  заметил,
усмехаясь, французик. - "Cela n'etait pas si bete"6. --------
     6 - Это не так глупо было (франц.).
     - Так неужели смотреть на наших русских? Они сидят здесь -  пикнуть  не
смеют и готовы, пожалуй, отречься от того, что они русские. По крайней  мере
в Париже в моем отеле со мною стали обращаться гораздо внимательнее, когда я
всем  рассказал  о  моей  драке  с  аббатом.  Толстый  польский  пан,  самый
враждебный ко мне человек за табльдотом, стушевался на второй план. Французы
даже перенесли, когда я рассказал, что года два тому назад видел человека, в
которого французский егерь в двенадцатом году выстрелил - единственно только
для того, чтоб разрядить ружье. Этот  человек  был  тогда  еще  десятилетним
ребенком, и семейство его не успело выехать из Москвы.
     - Этого быть не может, - вскипел французик,  -  французский  солдат  не
станет стрелять в ребенка!
     - Между тем это было, -  отвечал  я.  -  Это  мне  рассказал  почтенный
отставной капитан, и я сам видел шрам на его щеке от пули.
     Француз  начал  говорить  много  и  скоро.  Генерал   стал   было   его
поддерживать, но я рекомендовал ему  прочесть  хоть,  например,  отрывки  из
"Записок"  генерала  Перовского,  бывшего  в  двенадцатом  году  в  плену  у
французов. Наконец, Марья Филипповна  о  чем-то  заговорила,  чтоб  перебить
разговор. Генерал был очень недоволен мною, потому что мы  с  французом  уже
почти начали кричать. Но мистеру Астлею мой спор с французом, кажется, очень
понравился; вставая из-за стола, он предложил мне выпить с ним  рюмку  вина.
Вечером, как и следовало, мне удалось с четверть часа поговорить  с  Полиной
Александровной. Разговор наш состоялся на  прогулке.  Все  пошли  в  парк  к
воксалу. Полина села на скамейку против фонтана, а Наденьку  пустила  играть
недалеко от себя с детьми. Я тоже отпустил к фонтану  Мишу,  и  мы  остались
наконец одни.
     Сначала начали, разумеется, о делах. Полина просто рассердилась,  когда
я передал ей всего только семьсот гульденов. Она  была  уверена,  что  я  ей
привезу из Парижа, под залог ее бриллиантов,  по  крайней  мере  две  тысячи
гульденов или даже более.
     - Мне во что бы ни стало нужны деньги, -  сказала  она,  -  и  их  надо
добыть; иначе я просто погибла.
     Я стал расспрашивать о том, что сделалось в мое отсутствие.
     - Больше ничего, что получены из Петербурга два известия: сначала,  что
бабушке очень плохо, а через два дня, что,  кажется,  она  уже  умерла.  Это
известие от Тимофея Петровича, - прибавила Полина, - а  он  человек  точный.
Ждем последнего, окончательного известия.
     - Итак, здесь все в ожидании? - спросил я.
     - Конечно: все и всь; целые полгода на одно это только и надеялись.
     - И вы надеетесь? - спросил я.
     - Ведь я ей вовсе не родня, я только генералова падчерица.  Но  я  знаю
наверно, что она обо мне вспомнит в завещании.