себе! Тут есть цель, тут какие-то обстоятельства, которые я могу  угадывать,
но которых я до сих пор не  знаю.  Разумеется,  то  унижение  и  рабство,  в
которых она меня держит, могли бы мне дать (весьма часто  дают)  возможность
грубо и прямо самому ее расспрашивать. Так как  я  для  нее  раб  и  слишком
ничтожен в ее глазах, то нечего ей и обижаться грубым моим любопытством.  Но
дело в том, что она, позволяя мне делать вопросы, на них не  отвечает.  Иной
раз и вовсе их не замечает. Вот как у нас!
     Вчерашний день у нас много говорилось о телеграмме, пущенной еще четыре
дня назад в Петербург и на которую не было ответа. Генерал видимо  волнуется
и задумчив. Дело идет, конечно,  о  бабушке.  Волнуется  и  француз.  Вчера,
например, после обеда они долго и серьезно разговаривали.  Тон  француза  со
всеми нами необыкновенно высокомерный и небрежный. Тут именно по  пословице:
посади за стол, и ноги на стол. Он даже  с  Полиной  небрежен  до  грубости;
впрочем, с удовольствием  участвует  в  общих  прогулках  в  воксале  или  в
кавалькадах  и  поездках  за  город.  Мне  известны   давно   кой-какие   из
обстоятельств, связавших француза с генералом: в России они затевали  вместе
завод; я не знаю, лопнул ли их проект, или все еще об нем у  них  говорится.
Кроме  того,  мне  случайно   известна   часть   семейной   тайны:   француз
действительно выручил прошлого года генерала и дал ему  тридцать  тысяч  для
пополнения  недостающего  в  казенной  сумме  при  сдаче  должности.  И   уж
разумеется, генерал у него в тисках; но теперь, собственно  теперь,  главную
роль во всем этом играет все-таки m-lle Blanche, и я уверен, что  и  тут  не
ошибаюсь.
     Кто  такая  m-lle  Blanche?  Здесь  у  нас  говорят,  что  она  знатная
француженка, имеющая с собой свою мать и  колоссальное  состояние.  Известно
тоже, что она какая-то родственница нашему маркизу,  только  очень  дальняя,
какая-то кузина или троюродная сестра. Говорят, что до моей поездки в  Париж
француз и m-lle Blanche сносились между  собой  как-то  гораздо  церемоннее,
были как будто на более тонкой и деликатной ноге; теперь же  знакомство  их,
дружба и родственность выглядывают как-то грубее, как-то короче. Может быть,
наши дела кажутся им до того уж плохими, что они и не считают нужным слишком
с нами церемониться и скрываться. Я еще третьего  дня  заметил,  как  мистер
Астлей разглядывал m-lle Blanche и ее матушку. Мне  показалось,  что  он  их
знает. Мне показалось даже, что и наш француз встречался прежде  с  мистером
Астлеем. Впрочем, мистер Астлей до того застенчив, стыдлив и  молчалив,  что
на него почти можно понадеяться, - из избы сора не вынесет. По крайней  мере
француз едва ему кланяется и почти не глядит на него; а  -  стало  быть,  не
боится. Это еще понятно; но почему m-lle Blanche тоже  почти  не  глядит  на
него? Тем более что маркиз вчера  проговорился:  он  вдруг  сказал  в  общем
разговоре, не помню по какому поводу, что мистер Астлей колоссально богат  и
что он про это знает; тут-то бы и глядеть m-lle Blanche на  мистера  Астлея!
Вообще генерал находится в беспокойстве. Понятно, что может значить для него
теперь телеграмма о смерти тетки!
     Мне хоть и показалось наверное, что Полина избегает разговора со  мною,
как бы с целью, но я и сам принял на себя вид холодный  и  равнодушный:  все
думал, что она нет-нет, да и подойдет ко мне. Зато вчера и сегодня я обратил
все мое внимание преимущественно на m-lle Blanche. Бедный генерал, он  погиб
окончательно! Влюбиться в пятьдесят пять  лет,  с  такою  силою  страсти,  -
конечно, несчастие. Прибавьте к тому его  вдовство,  его  детей,  совершенно
разоренное имение,  долги  и,  наконец,  женщину,  в  которую  ему  пришлось
влюбиться. M-lle Blanche красива собою. Но я не знаю, поймут ли меня, если я
выражусь, что у ней одно из тех лиц, которых можно  испугаться.  По  крайней
мере я всегда боялся таких женщин.  Ей,  наверно,  лет  двадцать  пять.  Она
рослая и широкоплечая, с крутыми плечами; шея и грудь у нее  роскошны;  цвет
кожи смугло-желтый, цвет волос черный,  как  тушь,  и  волос  ужасно  много,
достало бы на две куафюры.  Глаза  черные,  белки  глаз  желтоватые,  взгляд
нахальный, зубы белейшие, губы всегда напомажены; от  нее  пахнет  мускусом.
Одевается она эффектно, богато, с шиком, но с большим вкусом.  Ноги  и  руки
удивительные. Голос ее - сиплый контральто. Она иногда  расхохочется  и  при
этом покажет все свои зубы, но обыкновенно смотрит молчаливо и нахально - по
крайней мере при Полине  и  при  Марье  Филипповне.  (Странный  слух:  Марья
Филипповна уезжает в  Россию.)  Мне  кажется,  m-lle  Blanche  безо  всякого
образования, может быть даже и не умна, но зато подозрительна и  хитра.  Мне
кажется, ее жизнь была-таки не без приключений. Если  уж  говорить  все,  то
может быть, что маркиз вовсе ей не родственник, а мать совсем  не  мать.  Но
есть сведения, что в Берлине, где мы с ними съехались, она и мать  ее  имели
несколько порядочных знакомств. Что касается до самого маркиза, то хоть я  и
до сих пор сомневаюсь, что он маркиз, но принадлежность  его  к  порядочному
обществу, как у нас, например, в Москве и кое-где и в Германии, кажется,  не
подвержена сомнению. Не знаю, что он такое во Франции? говорят, у него  есть
шато. Я думал, что в эти две недели много воды уйдет, и, однако ж, я все еще
не  знаю  наверно,  сказано  ли  у  m-lle  Blanche  с  генералом  что-нибудь
решительное? Вообще все зависит теперь от нашего состояния, то есть от того,
много ли  может  генерал  показать  им  денег.  Если  бы,  например,  пришло
известие, что бабушка не умерла,  то  я  уверен,  m-lle  Blanche  тотчас  бы
исчезла. Удивительно и смешно мне самому, какой я, однако ж, стал  сплетник.
О, как мне все это противно! С каким наслаждением я бросил бы всех и всь! Но
разве я могу уехать  от  Полины,  разве  я  могу  не  шпионить  кругом  нее?
Шпионство, конечно, подло, но - какое мне до этого дело!
     Любопытен мне тоже был вчера и сегодня мистер Астлей.  Да,  я  убежден,
что он влюблен в Полину! Любопытно и смешно, сколько иногда  может  выразить
взгляд стыдливого и болезненно-целомудренного человека, тронутого любовью, и
именно в то время, когда человек уж, конечно, рад  бы  скорее  сквозь  землю
провалиться, чем что-нибудь высказать или  выразить,  словом  или  взглядом.
Мистер Астлей весьма часто встречается с нами на прогулках. Он снимает шляпу
и проходит мимо, умирая, разумеется, от желания к нам  присоединиться.  Если
же его приглашают, то он тотчас отказывается. На местах отдыха,  в  воксале,
на музыке или пред фонтаном он  уже  непременно  останавливается  где-нибудь
недалеко от нашей скамейки, и где бы мы ни были: в парке ли, в лесу ли,  или
на Шлангенберге, - стоит  только  вскинуть  глазами,  посмотреть  кругом,  и
непременно где-нибудь, или на ближайшей тропинке, или из-за куста, покажется
уголок мистера  Астлея.  Мне  кажется,  он  ищет  случая  со  мной  говорить
особенно. Сегодня утром мы встретились и перекинули два  слова.  Он  говорит
иной раз как-то чрезвычайно отрывисто.  Еще  не  сказав  "здравствуйте",  он
начал с того, что проговорил:
     -  А,  mademoiselle  Blanche!..  Я  много  видел  таких   женщин,   как
mademoiselle Blanche!
     Он замолчал, знаменательно смотря на меня. Что он этим  хотел  сказать,
не знаю, потому что на вопрос мой: что это значит? -  он  с  хитрой  улыбкой
кивнул головою и прибавил: