- Уж это так. Mademoiselle Blanche очень любит цветы?
     - Не знаю, совсем не знаю, - отвечал я.
     - Как! Вы и этого не знаете! - вскричал он с величайшим изумлением.
     - Не знаю, совсем не заметил, - повторил я смеясь.
     - Гм, это дает мне одну особую мысль. - Тут он кивнул головою и  прошел
далее. Он, впрочем, имел довольный вид. Говорим  мы  с  ним  на  сквернейшем
французском языке.

Глава IV
     Сегодня был день  смешной,  безобразный,  нелепый.  Теперь  одиннадцать
часов ночи. Я сижу в своей каморке и припоминаю. Началось с того, что  утром
принужден-таки был идти на рулетку, чтоб играть для Полины Александровны.  Я
взял все ее сто шестьдесят фридрихсдоров, но под двумя условиями:  первое  -
что я не хочу играть в половине, то есть если выиграю, то ничего  не  возьму
себе, второе - что вечером Полина разъяснит мне,  для  чего  именно  ей  так
нужно  выиграть  и  сколько  именно  денег.  Я  все-таки   никак   не   могу
предположить,  чтобы  это  было  просто  для  денег.  Тут,  видимо,   деньги
необходимы, и как можно скорее, для какой-то особенной цели.  Она  обещалась
разъяснить, и я отправился. В игорных залах толпа была ужасная. Как нахальны
они и как все они жадны! Я  протеснился  к  середине  и  стал  возле  самого
крупера; затем стал робко пробовать игру, ставя по  две  и  по  три  монеты.
Между тем я наблюдал  и  замечал;  мне  показалось,  что  собственно  расчет
довольно мало значит и вовсе не имеет  той  важности,  которую  ему  придают
многие  игроки.  Они  сидят  с  разграфленными  бумажками,  замечают  удары,
считают, выводят шансы, рассчитывают, наконец ставят и -  проигрывают  точно
так же, как и мы, простые смертные, играющие без расчету. Но  зато  я  вывел
одно заключение, которое, кажется, верно: действительно, в течении случайных
шансов бывает хоть и  не  система,  но  как  будто  какой-то  порядок,  что,
конечно, очень странно. Например, бывает, что после двенадцати средних  цифр
наступают двенадцать последних; два  раза,  положим,  удар  ложится  на  эти
двенадцать последних и переходит на двенадцать первых.  Упав  на  двенадцать
первых, переходит опять на двенадцать средних,  ударяет  сряду  три,  четыре
раза по средним и опять переходит на двенадцать последних, где, опять  после
двух раз, переходит к  первым,  на  первых  опять  бьет  один  раз  и  опять
переходит на три удара средних,  и  таким  образом  продолжается  в  течение
полутора или двух часов. Один, три  и  два,  один,  три  и  два.  Это  очень
забавно. Иной день или иное утро идет, например, так, что красная  сменяется
черною и обратно почти  без  всякого  порядка,  поминутно,  так  что  больше
двух-трех ударов сряду на красную или на черную не  ложится.  На  другой  же
день или на другой вечер  бывает  сряду  одна  красная;  доходит,  например,
больше чем до двадцати двух раз сряду и так идет  непременно  в  продолжении
некоторого времени, например, в продолжении целого дня.  Мне  много  в  этом
объяснил мистер Астлей, который целое утро простоял у игорных столов, но сам
не поставил ни разу. Что же касается до меня, то я весь проигрался до тла  и
очень скоро. Я прямо  сразу  поставил  на  четку  двадцать  фридрихсдоров  и
выиграл, поставил пять и опять выиграл и таким образом еще раза два или три.
Я  думаю,  у  меня  сошлось  в  руках  около  четырехсот   фридрихсдоров   в
какие-нибудь пять минут. Тут бы мне и отойти, но во  мне  родилось  какое-то
странное ощущение, какой-то вызов судьбе, какое-то желание дать  ей  щелчок,
выставить ей язык. Я поставил самую большую  позволенную  ставку,  в  четыре
тысячи гульденов, и проиграл. Затем, разгорячившись, вынул все, что  у  меня
оставалось, поставил на ту же ставку и проиграл опять, после чего отошел  от
стола, как оглушенный. Я даже не понимал, что это со мною было, и объявил  о
моем проигрыше Полине  Александровне  только  пред  самым  обедом.  До  того
времени я все шатался в парке.
     За обедом я был опять в возбужденном состоянии, так же как  и  три  дня
тому назад. Француз и m-lle Blanche опять обедали  с  нами.  Оказалось,  что
m-lle Blanche была утром в игорных залах и видела мои подвиги.  В  этот  раз
она заговорила со мною как-то внимательнее. Француз пошел  прямее  и  просто
спросил меня, неужели я проиграл свои собственные деньги?  Мне  кажется,  он
подозревает Полину. Одним словом, тут что-то есть.  Я  тотчас  же  солгал  и
сказал, что свои.
     Генерал  был  чрезвычайно  удивлен:  откуда  я  взял  такие  деньги?  Я
объяснил, что начал с десяти фридрихсдоров, что шесть или семь ударов сряду,
надвое, довели меня до пяти или до шести тысяч гульденов и что потом  я  все
спустил с двух ударов.
     Все это, конечно, было вероятно. Объясняя это, я посмотрел  на  Полину,
но ничего не мог разобрать в ее лице. Однако ж она мне  дала  солгать  и  не
поправила меня; из этого я заключил, что мне и надо было солгать  и  скрыть,
что я играл за нее. Во всяком случае, думал я  про  себя,  она  обязана  мне
объяснением и давеча обещала мне кое-что открыть.
     Я  думал,  что  генерал  сделает  мне  какое-нибудь  замечание,  но  он
промолчал; зато я заметил в лице его волнение и  беспокойство.  Может  быть,
при крутых его обстоятельствах ему просто тяжело было выслушать,  что  такая
почтительная  груда  золота  пришла  и  ушла  в  четверть  часа   у   такого
нерасчетливого дурака, как я.
     Я подозреваю, что у него  вчера  вечером  вышла  с  французом  какая-то
жаркая контра. Они долго и с жаром говорили  о  чем-то,  запершись.  Француз
ушел как будто чем-то раздраженный, а сегодня рано утром  опять  приходил  к
генералу - и, вероятно, чтоб продолжать вчерашний разговор.
     Выслушав о моем проигрыше, француз едко и даже злобно заметил мне,  что
надо было быть благоразумнее. Не  знаю,  для  чего  он  прибавил,  что  хоть
русских и много играет,  но,  по  его  мнению,  русские  даже  и  играть  не
способны.
     - А по моему мнению, рулетка только и создана для русских, - сказал  я,
и когда француз на мой отзыв презрительно усмехнулся, я заметил ему, что, уж
конечно, правда на моей  стороне,  потому  что,  говоря  о  русских  как  об
игроках, я гораздо более ругаю их, чем хвалю, и что мне, стало  быть,  можно
верить.
     - На чем же вы основываете ваше мнение? - спросил француз.
     - На том, что в катехизис  добродетелей  и  достоинств  цивилизованного
западного человека вошла исторически и чуть ли не  в  виде  главного  пункта
способность  приобретения  капиталов.  А  русский  не  только  не   способен
приобретать капиталы, но даже и расточает их как-то зря и безобразно. Тем не
менее нам, русским, деньги тоже нужны, - прибавил я,  -  а  следственно,  мы
очень рады и очень падки на такие способы, как например рулетки,  где  можно
разбогатеть вдруг, в два часа, не трудясь. Это нас очень  прельщает;  а  так
как мы и играем зря, без труда, то и проигрываемся!
     - Это отчасти справедливо, - заметил самодовольно француз.
     -  Нет,  это  несправедливо,  и  вам  стыдно  так  отзываться  о  своем