отечестве, - строго и внушительно заметил генерал.
     - Помилуйте, - отвечал я ему, - ведь, право, неизвестно еще, что  гаже:
русское ли безобразие или немецкий способ накопления честным трудом?
     - Какая безобразная мысль! - воскликнул генерал.
     - Какая русская мысль! - воскликнул француз.
     Я смеялся, мне ужасно хотелось их раззадорить.
     - А я лучше захочу  всю  жизнь  прокочевать  в  киргизской  палатке,  -
вскричал я, - чем поклоняться немецкому идолу.
     - Какому идолу? - вскричал генерал, уже начиная серьезно сердиться.
     - Немецкому способу накопления богатств. Я здесь недолго, но, однако ж,
все-таки, что я здесь успел подметить и проверить, возмущает  мою  татарскую
породу. Ей богу, не хочу таких добродетелей! Я здесь успел уже вчера  обойти
верст на десять кругом. Ну, точь-в-точь то же самое, как  в  нравоучительных
немецких книжечках с картинками: есть здесь везде у них в каждом  доме  свой
фатер10, ужасно добродетельный и необыкновенно честный.  Уж  такой  честный,
что подойти к нему  страшно.  Терпеть  не  могу  честных  людей,  к  которым
подходить страшно. У каждого эдакого фатера есть семья, и по вечерам все они
вслух поучительные книги читают. Над домиком шумят  вязы  и  каштаны.  Закат
солнца, на крыше аист, и все  необыкновенно  поэтическое  и  трогательное...

     10 фатер (нем. - Vater) - отец.
     - Уж вы не сердитесь, генерал, позвольте мне рассказать потрогательнее.
Я сам помню, как мой отец, покойник, тоже под  липками,  в  палисаднике,  по
вечерам вслух читал мне и матери подобные книжки... Я ведь сам  могу  судить
об этом как следует. Ну, так всякая эдакая здешняя семья в полнейшем рабстве
и повиновении у фатера. Все работают, как волы,  и  все  копят  деньги,  как
жиды. Положим, фатер скопил  уже  столько-то  гульденов  и  рассчитывает  на
старшего сына, чтобы ему ремесло аль землишку  передать;  для  этого  дочери
приданого не дают, и она остается в  девках.  Для  этого  же  младшего  сына
продают в кабалу аль в солдаты и  деньги  приобщают  к  домашнему  капиталу.
Право, это здесь делается; я расспрашивал. Все это делается не иначе, как от
честности, от усиленной честности, до того,  что  и  младший  проданный  сын
верует, что его не иначе, как от честности, продали, - а уж это идеал, когда
сама жертва радуется, что ее на заклание ведут. Что же  дальше?  Дальше  то,
что и старшему тоже не легче: есть там у него такая Амальхен, с  которою  он
сердцем соединился, - но жениться нельзя, потому что гульденов  еще  столько
не накоплено. Тоже ждут благонравно и искренно и с улыбкой на заклание идут.
У  Амальхен  уж  щеки  ввалились,  сохнет.  Наконец,  лет  через   двадцать,
благосостояние умножилось; гульдены честно и добродетельно  скоплены.  Фатер
благословляет  сорокалетнего  старшего  и  тридцатипятилетнюю  Амальхен,   с
иссохшей грудью и красным носом... При этом плачет, мораль читает и умирает.
Старший превращается сам в добродетельного фатера, и начинается опять та  же
история. Лет эдак чрез пятьдесят или  чрез  семьдесят  внук  первого  фатера
действительно уже осуществляет значительный капитал и передает своему  сыну,
тот своему, тот своему, и поколений чрез пять или шесть  выходит  сам  барон
Ротшильд или Гоппе и Комп.,  или  там  черт  знает  кто.  Ну-с,  как  же  не
величественное зрелище:  столетний  или  двухсотлетний  преемственный  труд,
терпение, ум, честность, характер, твердость, расчет, аист на крыше! Чего же
вам еще, ведь уж выше этого нет ничего, и с этой  точки  они  сами  начинают
весь мир судить и виновных, то есть чуть-чуть на них не похожих,  тотчас  же
казнить. Ну-с, так вот в чем дело: я уж лучше хочу дебоширить по-русски  или
разживаться на рулетке. Не хочу я быть Гоппе и Комп.  чрез  пять  поколений.
Мне деньги  нужны  для  меня  самого,  а  я  не  считаю  всего  себя  чем-то
необходимым и придаточным к капиталу. Я знаю, что я ужасно наврал, но  пусть
так оно и будет. Таковы мои убеждения.
     - Не знаю, много ли правды в том, что вы говорили, - задумчиво  заметил
генерал, - но знаю наверное, что вы нестерпимо начинаете форсить, чуть  лишь
вам капельку позволят забыться...
     По обыкновению своему, он не договорил.  Если  наш  генерал  начинал  о
чем-нибудь говорить, хотя капельку позначительнее  обыкновенного  обыденного
разговора, то никогда  не  договаривал.  Француз  небрежно  слушал,  немного
выпучив глаза. Он почти ничего не понял  из  того,  что  я  говорил.  Полина
смотрела с каким-то высокомерным равнодушием. Казалось, она не только  меня,
но и ничего не слыхала из сказанного в этот раз за столом.

Глава V
     Она была в необыкновенной задумчивости, но тотчас по выходе из-за стола
велела мне сопровождать себя на прогулку. Мы взяли  детей  и  отправились  в
парк к фонтану.
     Так как я был в особенно возбужденном состоянии, то и брякнул  глупо  и
грубо  вопрос:  почему  наш  маркиз  Де-Грие,  французик,   не   только   не
сопровождает ее теперь, когда она выходит куда-нибудь, но даже и не  говорит
с нею по целым дням?
     - Потому что он подлец, - странно ответила она мне. Я  никогда  еще  не
слышал от нее такого отзыва о Де-Грие  и  замолчал,  побоявшись  понять  эту
раздражительность.
     - А заметили ли вы, что он сегодня не в ладах с генералом?
     - Вам хочется знать, в чем дело, - сухо и раздражительно отвечала  она.
- Вы знаете, что генерал весь у него в закладе, все имение  -  его,  и  если
бабушка не умрет, то француз немедленно войдет во владение всем, что у  него
в закладе.
     - А, так это действительно правда, что все в закладе? Я слышал,  но  не
знал, что решительно все.
     - А то как же?
     - И при этом прощай mademoiselle Blanche, - заметил я. - Не  будет  она
тогда генеральшей! Знаете ли что: мне кажется, генерал  так  влюбился,  что,
пожалуй, застрелится, если mademoiselle Blanche его бросит. В его  лета  так
влюбляться опасно.
     - Мне самой кажется, что с ним что-нибудь будет, -  задумчиво  заметила
Полина Александровна.
     - И как это великолепно, - вскричал я, - грубее  нельзя  доказать,  что
она согласилась выйти только за деньги. Тут даже  приличий  не  соблюдалось,
совсем без церемонии происходило. Чудо! А насчет  бабушки,  что  комичнее  и
грязнее, как посылать телеграмму за телеграммою  и  спрашивать:  умерла  ли,
умерла ли? А? как вам это нравится, Полина Александровна?
     - Это все вздор, - сказала она с  отвращением,  перебивая  меня.  -  Я,
напротив того, удивляюсь, что вы в таком развеселом расположении духа.  Чему
вы рады? Неужели тому, что мои деньги проиграли?
     - Зачем вы давали их мне проигрывать? Я вам сказал, что не могу  играть
для других, тем более для вас. Я послушаюсь, что бы вы мне ни приказали;  но