результат не от меня зависит. Я ведь  предупредил,  что  ничего  не  выйдет.
Скажите, вы очень убиты, что потеряли столько денег? Для чего вам столько?
     - К чему эти вопросы?
     - Но ведь вы сами  обещали  мне  объяснить...  Слушайте:  я  совершенно
убежден, что  когда  начну  играть  для  себя  (а  у  меня  есть  двенадцать
фридрихсдоров), то я выиграю. Тогда сколько вам надо, берите у меня.
     Она сделала презрительную мину.
     - Вы не сердитесь на меня, - продолжал я, - за такое предложение . Я до
того проникнут сознанием того, что я нуль пред вами, то есть в ваших глазах,
что вам можно даже принять от меня и деньги. Подарком  от  меня  вам  нельзя
обижаться. Притом же я проиграл ваши.
     Она быстро поглядела на меня и, заметив, что я говорю раздражительно  и
саркастически, опять перебила разговор:
     - Вам нет ничего интересного в моих обстоятельствах. Если хотите знать,
я просто должна. Деньги взяты мною взаймы, и я хотела бы их отдать.  У  меня
была безумная и странная мысль, что я непременно выиграю, здесь, на  игорном
столе. Почему была эта мысль у меня - не понимаю, но я  в  нее  верила.  Кто
знает, может быть, потому и верила, что у меня никакого  другого  шанса  при
выборе не оставалось.
     - Или потому, что уж слишком надо было выиграть. Это  точь-в-точь,  как
утопающий, который хватается за соломинку. Согласитесь сами, что если  б  он
не утопал, то он не считал бы соломинку за древесный сук.
     Полина удивилась.
     - Как же, - спросила она, - вы сами-то на то же  самое  надеетесь?  Две
недели назад вы сами мне говорили однажды, много и  долго,  о  том,  что  вы
вполне уверены в выигрыше здесь на рулетке,  и  убеждали  меня,  чтоб  я  не
смотрела на вас как на безумного; или  вы  тогда  шутили?  Но  я  помню,  вы
говорили так серьезно, что никак нельзя было принять за шутку.
     - Это правда, - отвечал я задумчиво, - я до сих пор уверен вполне,  что
выиграю. Я даже вам признаюсь, что вы меня теперь навели на  вопрос:  почему
именно мой сегодняшний, бестолковый и безобразный проигрыш не оставил во мне
никакого сомнения? Я все-таки вполне уверен, что чуть только я начну  играть
для себя, то выиграю непременно.
     - Почему же вы так наверно убеждены?
     - Если хотите - не знаю. Я знаю только, что мне надо выиграть, что  это
тоже единственный мой исход. Ну вот потому, может быть, мне и кажется, что я
непременно должен выиграть.
     - Стало быть, вам тоже слишком надо, если вы фанатически уверены?
     - Бьюсь об заклад, что вы  сомневаетесь,  что  я  в  состоянии  ощущать
серьезную надобность?
     - Это мне все равно, - тихо и равнодушно ответила Полина. - Если хотите
- да, я сомневаюсь, чтоб вас мучило что-нибудь серьезно. Вы можете мучиться,
но не серьезно. Вы человек беспорядочный и неустановившийся.  Для  чего  вам
деньги? Во всех резонах, которые вы мне тогда представили, я ничего не нашла
серьезного.
     - Кстати, - перебил я, - вы говорили, что вам долг нужно отдать. Хорош,
значит, долг! Не французу ли?
     - Что за вопросы? Вы сегодня особенно резки. Уж не пьяны ли?
     - Вы знаете, что я все себе позволяю говорить, и спрашиваю иногда очень
откровенно. Повторяю, я ваш раб, а рабов не стыдятся,  и  раб  оскорбить  не
может.
     - Все это вздор! И терпеть я не могу этой вашей "рабской" теории.
     - Заметьте себе, что я не потому говорю про  мое  рабство,  чтоб  желал
быть вашим рабом, а просто  -  говорю,  как  о  факте,  совсем  не  от  меня
зависящем.
     - Говорите прямо, зачем вам деньги?
     - А вам зачем это знать?
     - Как хотите, - ответила она и гордо повела головой.
     - Рабской теории не  те'рпите,  а  рабства  требуете:  "Отвечать  и  не
рассуждать!" Хорошо, пусть так. Зачем деньги,  вы  спрашиваете?  Как  зачем?
Деньги - все!
     - Понимаю, но не впадать же в такое сумасшествие,  их  желая!  Вы  ведь
тоже доходите до исступления, до фатализма. Тут  есть  что-нибудь,  какая-то
особая цель. Говорите без извилин, я так хочу.
     Она как будто начинала сердиться, и мне ужасно понравилось, что она так
с сердцем допрашивала.
     - Разумеется, есть цель, - сказал я, - но я не сумею объяснить - какая.
Больше ничего, что с деньгами я стану и  для  вас  другим  человеком,  а  не
рабом.
     - Как? как вы этого достигнете?
     - Как достигну? как, вы даже не понимаете, как могу я достигнуть,  чтоб
вы взглянули на меня иначе, как на раба! Ну вот этого-то я и не хочу,  таких
удивлений и недоумений.
     - Вы говорили, что вам это рабство наслаждение. Я так и сама думала.
     - Вы так думали, - вскричал я с каким-то странным наслаждением.  -  Ах,
как эдакая наивность от вас  хороша!  Ну  да,  да,  мне  от  вас  рабство  -
наслаждение. Есть, есть наслаждение  в  последней  степени  приниженности  и
ничтожества! - продолжал я бредить. - Черт знает, может быть, оно есть  и  в
кнуте, когда кнут ложится на спину и рвет в клочки мясо... Но я хочу,  может
быть, попытать и других наслаждений. Мне давеча генерал при  вас  за  столом
наставление читал за семьсот рублей в год, которых я, может быть, еще  и  не
получу от него. Меня маркиз Де-Грие, поднявши брови, рассматривает и в то же
время не замечает. А я, с своей стороны, может быть,  желаю  страстно  взять
маркиза Де-Грие при вас за нос?
     -  Речи  молокососа.  При  всяком  положении  можно  поставить  себя  с
достоинством. Если тут борьба, то она еще возвысит, а не унизит.
     - Прямо из прописи! Вы только предположите, что я, может быть, не  умею
поставить себя с достоинством. То есть я, пожалуй, и  достойный  человек,  а
поставить себя с достоинством не умею. Вы понимаете, что так может быть?  Да
все русские таковы, и знаете почему: потому что  русские  слишком  богато  и
многосторонне одарены, чтоб скоро приискать себе приличную форму. Тут дело в
форме. Большею частью мы, русские, так богато  одарены,  что  для  приличной
формы нам нужна гениальность. Ну, а гениальности-то всего чаще и не  бывает,
потому что она и вообще редко бывает. Это только у французов и,  пожалуй,  у
некоторых других европейцев так хорошо определилась форма, что можно глядеть
с чрезвычайным достоинством и быть самым недостойным человеком.  Оттого  так
много форма у  них  и  значит.  Француз  перенесет  оскорбление,  настоящее,
сердечное оскорбление и не  поморщится,  но  щелчка  в  нос  ни  за  что  не
перенесет, потому что это есть  нарушение  принятой  и  увековеченной  формы
приличий. Оттого-то так и падки наши барышни до французов, что форма  у  них