слово. Но при этом Алеша  почти  всегда  замечал,  что  многие,  почти  все,
входившие в первый раз к старцу на уединенную беседу,  входили  в  страхе  и
беспокойстве, а выходили от него почти всегда светлыми и радостными, и самое
мрачное лицо обращалось в счастливое, Алешу необыкновенно поражало и то, что
старец был вовсе не строг; напротив был всегда  почти  весел  в  обхождении.
Монахи про него говорили, что он именно  привязывается  душой  к  тому,  кто
грешнее, и кто всех более грешен, того он всех более и возлюбит. Из  монахов
находились, даже и под самый конец жизни старца, ненавистники  и  завистники
его, но их становилось уже мало,  и  они  молчали,  хотя  было  в  их  числе
несколько весьма знаменитых и важных в монастыре лиц, как например  один  из
древнейших иноков, великий молчальник и  необычайный  постник.  Но  все-таки
огромное большинство держало уже несомненно сторону старца Зосимы, а из  них
очень многие даже любили его всем сердцем, горячо и искренно;  некоторые  же
были привязаны к нему почти фанатически. Такие  прямо  говорили,  не  совсем
впрочем вслух, что он святой, что в этом нет уже  и  сомнения,  и,  предвидя
близкую кончину его, ожидали немедленных даже чудес и великой славы в  самом
ближайшем будущем от почившего  монастырю.  В  чудесную  силу  старца  верил
беспрекословно и Алеша, точно так же как беспрекословно верил и  рассказу  о
вылетавшем из церкви гробе. Он видел, как многие из приходивших  с  больными
детьми или взрослыми родственниками и моливших, чтобы старец возложил на них
руки и прочитал над ними молитву, возвращались в скорости, а иные так  и  на
другой же день, обратно и, падая со слезами пред старцем, благодарили его за
исцеление  их  больных.  Исцеление  ли  было  в  самом  деле,   или   только
естественное улучшение в  ходе  болезни  -  для  Алеши  в  этом  вопроса  не
существовало, ибо он вполне уже верил в  духовную  силу  своего  учителя,  и
слава его была как бы собственным его торжеством. Особенно же дрожало у него
сердце, и весь как бы сиял он, когда старец выходил к  толпе  ожидавших  его
выхода у врат скита богомольцев из простого  народа,  нарочно  чтобы  видеть
старца и благословиться у него стекавшегося со всей России. Они  повергались
пред ним, плакали, целовали ноги его, целовали землю. на которой  он  стоит,
вопили, бабы протягивали к  нему  детей  своих,  подводили  больных  кликуш.
Старец говорил с ними,  читал  над  ними  краткую  молитву,  благословлял  и
отпускал их. В последнее время от припадков болезни он становился иногда так
слаб, что едва бывал в силах выйти из кельи; и  богомольцы  ждали  иногда  в
монастыре его выхода по нескольку дней. Для  Алеши  не  составляло  никакого
вопроса, за что они его так любят, за что они повергаются пред ним и  плачут
от умиления, завидев лишь лицо его. О, он отлично понимал, что для смиренной
души русского простолюдина, измученной трудом и горем, а главное  всегдашнею
несправедливостью и всегдашним грехом, как своим, так и мировым, нет сильнее
потребности и утешения как обрести святыню или святого,  пасть  пред  ним  и
поклониться ему: "Если у нас грех, неправда и искушение, то все  равно  есть
на земле там-то, где-то святой и высший; у того зато правда, тот зато  знает
правду; значит, не умирает она на земле, а стало быть когда-нибудь и  к  нам
перейдет и воцарится по всей земле как обещано". Знал Алеша, что так  именно
и чувствует и даже рассуждает народ, он  понимал  это,  но  то,  что  старец
именно и есть этот самый святой,  этот  хранитель  божьей  правды  в  глазах
народа - в этом он не сомневался нисколько, и сам, вместе с этими  плачущими
мужиками и больными их бабами, протягивающими старцу детей своих.  Убеждение
же в том, что старец почивши доставит необычайную славу монастырю, царило  в
душе Алеши может быть даже сильнее, чем у кого бы то ни было в монастыре.  И
вообще все это  последнее  время  какой-то  глубокий,  пламенный  внутренний
восторг все сильнее и сильнее  разгорался  в  его  сердце.  Не  смущало  его
нисколько, что этот старец все-таки стоит пред ним единицей: "все равно,  он
свят, в его сердце тайна обновления для всех,  та  мощь,  которая  установит
наконец правду на земле и будут все святы, и будут любить друг  друга  и  не
будет ни богатых, ни бедных, ни возвышающихся, ни униженных, а будут все как
дети божии и наступит настоящее  царство  Христово".  Вот  о  чем  грезилось
сердцу Алеши.
     Кажется, что на Алешу произвел сильнейшее впечатление приезд его  обоих
братьев,  которых  он  до  того  совершенно  не  знал.  С  братом   Дмитрием
Федоровичем он сошелся скорее и ближе, хотя тот приехал позже, чем с  другим
(единоутробным) братом своим, Иваном Федоровичем.  Он  ужасно  интересовался
узнать брата Ивана, но вот тот уже жил два месяца, а  они  хоть  и  виделись
довольно часто, но все еще никак не сходились: Алеша был и сам  молчалив,  и
как бы ждал чего-то, как бы стыдился чего-то, а  брат  Иван,  хотя  Алеша  и
подметил в начале на себе его длинные и любопытные взгляды, кажется,  вскоре
перестал даже и думать о нем. Алеша заметил это с  некоторым  смущением.  Он
приписал равнодушие брата разнице в их летах и в особенности в  образовании.
Но думал Алеша и другое: столь малое любопытство и участие к нему может быть
происходило у Ивана и от чего-нибудь совершенно Алеше неизвестного. Ему  все
казалось почему-то, что Иван чем-то занят, чем-то внутренним и  важным,  что
он стремится к какой-то цели, может быть очень трудной, так что  ему  не  до
него, и что вот это и есть та единственная причина,  почему  он  смотрит  на
Алешу рассеянно. Задумывался Алеша и о том: не  было  ли  тут  какого-нибудь
презрения  к  нему,  к  глупенькому  послушнику,  от  ученого  атеиста.   Он
совершенно знал, что брат его атеист. Презрением этим, если оно и  было,  он
обидеться не мог, но все-таки с каким-то непонятным себе самому и  тревожным
смущением ждал, когда брат  захочет  подойти  к  нему  ближе.  Брат  Дмитрий
Федорович отзывался о брате Иване с глубочайшим уважением, с каким-то особым
проникновением говорил о нем. От него же узнал Алеша  все  подробности  того
важного дела, которое связало, в  последнее  время,  обоих  старших  братьев
замечательною и тесною связью. Восторженные отзывы  Дмитрия  о  брате  Иване
были тем характернее  в  глазах  Алеши,  что  брат  Дмитрий  был  человек  в
сравнении с Иваном почти вовсе необразованный, и  оба,  поставленные  вместе
один с другим, составляли,  казалось,  такую  яркую  противоположность,  как
личности и характеры, что может быть нельзя было бы и придумать двух человек
несходнее между собой.
     Вот в это-то время и состоялось свидание, или  лучше  сказать  семейная
сходка всех членов этого  нестройного  семейства  в  кельи  старца,  имевшая
чрезвычайное влияние на Алешу. Предлог к  этой  сходке,  по-настоящему,  был
фальшивый. Тогда именно несогласия по наследству и по имущественным расчетам
Дмитрия Федоровича с отцом его,  Федором  Павловичем,  дошли  повидимому  до
невозможной точки. Отношения обострились и стали невыносимы. Федор Павлович,
кажется, первый и, кажется, шутя подал мысль о том,  чтобы  сойтись  всем  в
кельи старца Зосимы и, хоть и не  прибегая  к  прямому  его  посредничеству,
все-таки как-нибудь сговориться приличнее, при чем сан и лицо  старца  могли
бы иметь нечто внушающее и  примирительное.  Дмитрий  Федорович,  никогда  у
старца не бывавший и даже не видавший его, конечно подумал, что старцем  его
хотят как бы испугать; но так как он и сам  укорял  себя  втайне  за  многие
особенно резкие выходки в споре с отцом за  последнее  время,  то  и  принял