"романтическом" поколении, которая после нескольких лет загадочной  любви  к
одному господину,  за  которого  впрочем  всегда  могла  выйти  замуж  самым
спокойным  образом,  кончила  однако  же  тем,  что  сама  навыдумала   себе
непреодолимые препятствия и  в  бурную  ночь  бросилась  с  высокого  берега
похожего на утес в  довольно  глубокую  и  быструю  реку  и  погибла  в  ней
решительно от собственных капризов, единственно из-за того,  чтобы  походить
на Шекспировскую Офелию, и даже так, что будь  этот  утес,  столь  давно  ею
намеченный и излюбленный, не столь живописен,  а  будь  на  его  месте  лишь
прозаический плоский берег, то  самоубийства  может  быть  не  произошло  бы
вовсе. Факт этот истинный, и надо думать, что в нашей русской жизни,  в  два
или три последние поколения, таких или однородных с ним  фактов  происходило
не мало. Подобно тому и поступок Аделаиды Ивановны Миусовой был без сомнения
отголоском чужих веяний и тоже пленной мысли  раздражением.  Ей  может  быть
захотелось заявить  женскую  самостоятельность,  пойти  против  общественных
условий, против деспотизма своего родства и семейства, а услужливая фантазия
убедила ее, положим на один только миг, что Федор Павлович, несмотря на свой
чин приживальщика, все-таки один из смелейших и  насмешливейших  людей  той,
переходной ко всему лучшему, эпохи, тогда как  он  был  только  злой  шут  и
больше ничего. Пикантное состояло еще и в том, что дело обошлось  увозом,  а
это очень прельстило Аделаиду Ивановну. Федор же Павлович  на  все  подобные
пассажи был даже и по социальному своему положению весьма тогда подготовлен,
ибо  страстно  желал  устроить  свою  карьеру,  хотя  чем  бы  то  ни  было;
примазаться же к хорошей родне и взять приданое было очень заманчиво. Что же
до обоюдной любви, то ее вовсе, кажется, не было - ни со стороны невесты, ни
с его стороны, несмотря даже на красивость Аделаиды Ивановны. Так что случай
этот был может быть единственным в своем  роде  в  жизни  Федора  Павловича,
сладострастнейшего человека во всю свою жизнь, в один миг готового прильнуть
к какой угодно юпке, только бы та его поманила. А между тем одна только  эта
женщина  не  произвела  в  нем  со  страстной  стороны  никакого  особенного
впечатления.
     Аделаида Ивановна, тотчас же после увоза, мигом  разглядела,  что  мужа
своего она только презирает и больше ничего. Таким образом  следствия  брака
обозначились с чрезвычайною быстротой. Несмотря на то,  что  семейство  даже
довольно скоро примирилось с событием и выделило  беглянке  приданое,  между
супругами началась самая беспорядочная жизнь и вечные  сцены.  Рассказывали,
что молодая супруга  выказала  при  том  несравненно  более  благородства  и
возвышенности,  нежели  Федор  Павлович,  который,  как   известно   теперь,
подтибрил у нее тогда же, разом, все ее денежки,  до  двадцати  пяти  тысяч,
только что она их получила, так что тысячки эти с тех пор решительно как  бы
канули для нее в воду. Деревеньку  же  и  довольно  хороший  городской  дом,
которые тоже пошли ей в приданое, он долгое время и изо  всех  сил  старался
перевести на свое имя чрез  совершение  какого-нибудь  подходящего  акта,  и
наверно бы добился того из одного так-сказать презрения и отвращения к себе,
которое  он  возбуждал  в  своей  супруге  ежеминутно   своими   бесстыдными
вымогательствами и вымаливаниями, из одной  ее  душевной  усталости,  только
чтоб отвязался. Но  к  счастию  вступилось  семейство  Аделаиды  Ивановны  и
ограничило хапугу. Положительно известно, что  между  супругами  происходили
нередкие драки, но по преданию  бил  не  Федор  Павлович,  а  била  Аделаида
Ивановна,   дама   горячая,   смелая,   смуглая,   нетерпеливая,   одаренная
замечательною физическою силой. Наконец она бросила дом и сбежала от  Федора
Павловича с одним погибавшим от нищеты семинаристом-учителем, оставив Федору
Павловичу на руках трехлетнего Митю. Федор Павлович мигом завел в доме целый
гарем и самое забубенное пьянство, а в  антрактах  ездил  чуть  не  по  всей
губернии и слезно жаловался  всем  и  каждому  на  покинувшую  его  Аделаиду
Ивановну, при чем сообщал такие подробности, которые слишком бы стыдно  было
сообщать супругу о своей брачной жизни. Главное, ему как будто приятно  было
и даже льстило разыгрывать пред всеми свою смешную роль обиженного супруга и
с прикрасами даже расписывать подробности о своей обиде. "Подумаешь, что вы,
Федор Павлович, чин получили, так вы довольны несмотря на всю вашу горесть",
говорили ему насмешники. Многие  даже  прибавляли,  что  он  рад  явиться  в
подновленном виде шута и что нарочно, для усиления смеха, делает вид, что не
замечает своего комического положения. Кто знает, впрочем, может  быть  было
это в нем и наивно.  Наконец  ему  удалось  открыть  следы  своей  беглянки.
Бедняжка оказалась в Петербурге, куда перебралась с своим семинаристом и где
беззаветно пустилась в самую полную эманципацию. Федор  Павлович  немедленно
захлопотал и стал собираться в Петербург, - для чего? - он конечно и сам  не
знал. Право, может быть он бы тогда и поехал; но предприняв  такое  решение,
тотчас же  почел  себя  в  особенном  праве,  для  бодрости,  пред  дорогой,
пуститься  вновь  в  самое  безбрежное  пьянство.  И  вот  в  это-то  время,
семейством его супруги получилось известие о смерти  ее  в  Петербурге.  Она
как-то вдруг умерла, где-то на чердаке, по одним сказаниям  от  тифа,  а  по
другим, будто бы с голоду. Федор  Павлович  узнал  о  смерти  своей  супруги
пьяный, говорят, побежал по улице и начал кричать, в радости воздевая руки к
небу: "ныне отпущаеши", а по другим плакал навзрыд как маленький  ребенок  и
до того, что, говорят, жалко даже было смотреть на него, несмотря на  все  к
нему отвращение. Очень может быть, что было и то и другое,  то-есть,  что  и
радовался он своему освобождению и плакал по освободительнице, все вместе. В
большинстве случаев люди, даже злодеи, гораздо наивнее и  простодушнее,  чем
мы вообще о них заключаем. Да и мы сами тоже.

II. ПЕРВОГО СЫНА СПРОВАДИЛ.

     Конечно можно представить себе, каким воспитателем  и  отцом  мог  быть
такой человек. С ним как с  отцом  именно  случилось  то,  что  должно  было
случиться, то-есть он вовсе и совершенно бросил своего ребенка, прижитого  с
Аделаидой  Ивановной,  не  по  злобе  к  нему   или   не   из   каких-нибудь
оскорбленно-супружеских чувств, а просто потому что забыл о нем  совершенно.
Пока он докучал всем своими  слезами  и  жалобами,  а  дом  свой  обратил  в
развратный вертеп, трехлетнего мальчика Митю взял на свое  попечение  верный
слуга этого дома Григорий, и не позаботься он тогда о нем, то может быть  на
ребенке некому было бы переменить рубашонку. К тому же  так  случилось,  что
родня ребенка по матери тоже как бы забыла о нем в первое время.  Деда  его,
то-есть самого господина Миусова, отца Аделаиды Ивановны, тогда уже не  было
в живых; овдовевшая супруга его, бабушка Мити, переехавшая в Москву, слишком
расхворалась, сестры же повышли замуж, так что почти целый год пришлось Мите
пробыть у слуги Григория и проживать у него в дворовой избе. Впрочем если бы
папаша о нем и вспомнил  (не  мог  же  он  в  самом  деле  не  знать  о  его
существовании), то и сам сослал бы его опять в избу, так как ребенок все  же
мешал бы ему в его дебоширстве. Но случилось так,  что  из  Парижа  вернулся
двоюродный брат  покойной  Аделаиды  Ивановны,  Петр  Александрович  Миусов,